// outburst

Она спрашивает: «Чего ты хочешь?» Он отвечает сухо: «Быть с тобой в аду». Не оскорблять «мой мальчик» глубоким вязким притязанием. Сколько их было, этих мальчиков – уже не счесть. Да и не ребенок он вовсе – поганая шутка Вселенной, извращённая в корне, отвратительно-не-смешная. Ей хочется оказаться там, где, к о г д а их никто не найдет. Глубина зыбкого – не наступай, девочка, дурочка – отчаяния, непомерного, шипящего его голосом в самое ухо «Если ты вздумала меня поиметь, то я сам. Тебя. Поимею», на части расслаивает каждым дробным словом, словно наточенным идеально ножом. Она стара как мир, она умна, как Бог, и все это не имеет ни малейшего значения там, где его тонкие пальцы, его взгляд резкий и вздёрнутый презрительно, в жесте безответного самолюбия подбородок, точеные его – коснуться и руку порезать – скулы, широкий подвижный рот. Хочется целовать глубоко, самозабвенно, отчаянно – задыхаясь без воздуха глухим измученным стоном – и снова, и снова, и снова. Он обязан ей спасением из бесконечного всеобъемлющего н и ч е г о, и где бы он был сейчас, если бы не она. В него хочется впиться – ногтями заточенными, резцами зубов, вцепится до крови, до очередного шипящего «черт...». Заставить взвыть, заскулить, заплакать – чтобы душу обнажил так же явно и явственно, как ломаную линию плеч, торчащие углами кости под форменным пиджаком. Он всем им задаст жару, в этом никаких сомнений не могло, не может быть изначально. Он шипит сдавленно, одномоментно «чертова сука», бьёт по лицу со всей дури наотмашь – «Не смей. Меня. Касаться», и в голосе ломаном – треск стекла, и в глазах светлых, не невинных уже давно – смерть и пепел тысяч миров. Сигарета горчит и душит, по спине – скользкая дорожка из пота, горячая шершавая влажность его языка. Он ее уничтожит. Он уже это сделал, сам, как всегда, того не заметив. Бой барабанов войны – забавный в своей сути, правильный концепт – набатом стучит в собственных висках, подкашивает нещадно остатки жалкие былого самоуважения ослабевшими коленями. Он ей д о л ж е н. «Не зарывайся, сука» – холодное дерево стола врезается в щеку, размазывает сухую пудровость по темной дубовой гладкости, оставаясь на память смазанным алым отпечатком помады. Руки маленькие, тонкие, тощие – и вопреки тому – сильные нечеловечески. Она умирает от натяжения волос, треска разорванной по шву ткани, захлебывается гулко с каждым резким толчком, царапает скрежетом ногтей скользкий лак. На бедрах синяки останутся, уже наливаются, багровея, холодным жаром края столешницы, его худыми цепкими пальцами. Она уже в аду. Он – ступает по каждому из девяти кругов легко и походя, низводя собственный рык в глухой стон. Пространство разгорается всполохами, опаляется одномоментно и коротко слепящей яркой вспышкой. Ей хочется выть, оглушая все вокруг собственной пустотой. «Я действительно обязан. Но не тебе». И в этой неизбывно звенящей, изнутри клокочущей ненависти – ни капли жалости, ни крупицы того, что можно возвести до любви.