уроки французского

Кто мог бы подумать, что единственной отрадой в его жизни станут какие-то там занятия по французскому? Сергей бы точно не мог. У него было все, чтобы радоваться жизни – карьера, машина и большая квартира, любимый человек под боком и море друзей. И что он делает теперь? Сидит в своей дорогущей машине около дома репетитора за двадцать минут до занятия, пытаясь дышать глубже, давя в себе желание закурить, и всеми клетками своего тела ненавидит своего «любимого человека», который только что с истерикой его бросил. Знает он эту истерику, зовут Павел Пестель, не раз уже слышал, как его «коллега Паша сделал то, а потом се, а еще пятое и десятое, и вообще посмотри, какой славный парень». Надо было тогда еще заподозрить неладное, а не два месяца спустя, когда Ника буквально петлю ему на шею закинул и подзатянул так хорошенько. Мразь. Оказывается, если долго и усиленно дышать, курить меньше хотеться не будет, зато гипервентиляция обеспечена. Вкупе с головокружением. Сережа трет глаза и шарит рукой в бардачке, пытаясь найти спрей какой-то там известной марки. Говорят, шестьдесят секунд и курить больше не хочется. Очень он на это надеется, не хотелось б похерить такую потрясающую идею бросить курить только из-за какого-то мудака, который так не вовремя вывел его из себя. Два пшика в рот, один чуть мимо. Хорошо хоть, что не в глаз. Еще немного подышать, а там уже и выходить пора, нехорошо будет опаздывать. На пороге уже привычно встречает рыжий кот, сразу начинающий натирать нижнюю часть его брюк своим плотным ворсом, и уже не такой рыжий Мишель в растянутой футболке и с чашкой чего-то явно горячего в руках. Улыбается, зараза, и Сереже приходится выдавить из себя ответную улыбку, хоть так сейчас не хочется. Снимает пальто и ботинки, чешет за ухом рыжуна и отправляется привычным маршрутом на кухню мыть руки – безопасность, по мнению Мишеля, превыше всего. Усаживается за стол с уже разложенным материалом и дожидается своего «учителя» лет на семь младше. Тем не менее, у Сережи никаких претензий – Миша репетитор просто отличный, к сделке с французами полгода назад подтянул его на раз-два, и теперь каждое занятие с ним одно удовольствие. Положительные эмоции Сергею сейчас очень не помешают, в груди какой-то тяжелый узел, давящий на сердце и легкие, не дающий даже вдохнуть нормально. Хочется кого-нибудь ударить, но сейчас показывать агрессию не лучшая политика, точно не в присутствии Мишеля. Миша – парень-солнышко. Странный такой иногда, добрый чрезмерно, поблажки все какие-то дает, постоянно шутит и сам же смеется, а еще все время Сергея подкармливает, если тот приезжает к нему прямо с работы или какой сделки. Он возвращается из другой комнаты с котом подмышкой, сует его лапы под струю воды в раковине и тихо матерится, обещая «ввалить ему по заднице» и «что ты за свинья такая». На Сергея даже внимания не обращает, занимаясь пока только животным, который, кажется, влез то ли в горшок с цветком, то ли просто в какую-то непонятную грязь. Отпускает животину только после полной экзекуции с водой и полотенцем, дает легкого пинка под зад и снова лучезарно улыбается Сереже, отчего становится даже как-то неудобно. Муравьев-Апостол неловко ерзает на стуле, но ответную улыбку уже выдавить не может. Чертов Ника. Чтоб ты провалился. – У тебя случилось чего? – сходу спрашивает, разливая чай по кружкам. – Поесть будешь? У меня голубцы есть, мама привезла, – оборачивается, но получает твердый отказ. Сереже кусок в горло не полезет после всего произошедшего. – А все-таки, что случилось-то? – усаживается рядом, ставя кружки с горячим чаем, и подталкивает пакетик с печеньем к Сергею поближе. Как вот тут ему отказать? Тот сует только печенье в рот, надеясь замять разговор. Это его личная жизнь, а Мишель даже не его друг, чтобы быть посвященным, но в груди все так и распирает от больного желания высказаться. Тянет неприятно, дышать все так же не дает, и Муравьев-Апостол сдается в итоге. Громко прихлебывает чай, настраиваясь на мысль. – У меня был любимый человек. А теперь его нет, – говорит, не подумав, а потом машет головой на расширившиеся от удивления глаза Миши. – Нет-нет, ты не понял. Он жив и здоров. Я думаю, по крайней мере, вчера еще был, – Сережа трет переносицу двумя пальцами, вспоминая моменты их последней встречи накануне. Они смотрели какой-то идиотский блокбастер, не касаясь друг друга, и, кажется, уже тогда Ника знал, что скоро все, что у них есть, развалится на части. – Но теперь мой любимый человек – чей-то чужой любимый человек, а я как-то вдруг понял, что и любил его как будто бы когда-то давно. Хотя, может, я себя обманываю, потому что в груди болит так, как будто штык воткнули, – сдавленно смеется и отпивает еще чая. Мишель смотрит как-то долго и почти нечитаемо. Не улыбается, что почти странно, даже чай свой любимый зеленый не пьет, все пилит его глазами молча. Рыжик забирается Сереже на колени и волосит уже на верхнюю часть его брюк, не оставляя им и шанса, а Миша все не издает ни звука. Минуту спустя Муравьев-Апостол сам не выдерживает напряжения и осторожно касается Мишиной ладони своей. Тот дергается, как ужаленный, руку отдергивает, как от огня, и головой трясет. Кажется, Сережа Мишу каким-то образом сейчас поломал. Стыдно даже, может, не стоило ему ничего рассказывать? Неправильно поймет еще. Муравьев-Апостол вроде никогда не распространялся о своей ориентации, они с Мишелем обсуждали большое количество разных тем, но этой вот как-то не касались. А теперь, когда он так очевидно дал понять, что его любимый человек был мужчиной, что, если Миша скажет ему уходить? Чем Сергей тогда будет забивать свое время, как узнает двести способов оттереть кошачью блевотину от ковра? Как он вообще будет жить без лицезрения Мишиной улыбающейся физиономии два раза в неделю? Хотелось бы, чтобы это было сарказмом, но в Сережиной голове все это пролетает с вполне серьезной миной, от которой хочется выть. Вы что, сговорились сегодня все? – Миш? Все… нормально? – Да… да, извини, – Мишель трясет головой, словно бы смахивая наваждение, и снова лучезарно улыбается, будто бы сейчас ничего и не было. Хорошо, если так, а Сережа после занятия не получит от него что-то вроде «извини, давай лучше больше не будем заниматься?». Выглядит это все как-то сомнительно, но Миша уже начинает раскладывать материалы в нужном порядке на столе, поэтому задавать лишние вопросы как-то не хочется. – Мне жаль, что так произошло, Сереж. Правда жаль, – говорит наконец, не глядя ему в глаза. Допивает чай и подсовывает под его взгляд первый лист. – Я бы хотел помочь, но… не думаю, что смогу, – пожимает плечами, как-то ссутулившись. Что-то все-таки не так. – Давай пока повторим спряжения, вот тут начинай, я пока помою чашки. Он отходит, забирая посуду с собой, убирает и печеньки, оставляя на столе только материалы для занятия, чтобы ни на что не отвлекаться. К занятиям Мишель всегда относится более чем серьезно. Он не поддается на уговоры отдохнуть, не разрешает болтать на отвлеченные темы, даже в туалет иногда не отпускает, пока Сережа не доделает задание. Настоящий учитель, другого Муравьев-Апостол давно бы уже уломал на перекуры раз в десять минут и чай раз в двадцать. Но и результата такого тогда бы не получил, Миша же любит отработать каждый рубль, который на этом заработает. Этим он ему, пожалуй, и нравится больше всего. Это достойно, как минимум. Занятие проходит в том же ритме, что и обычно, но напряжение при этом можно даже руками пощупать. Сереже настолько некомфортно от этого, что он никак не может усидеть на месте и сконцентрироваться на упражнении. Обычно занятия французским его расслабляют, позволяют отвлечься, но теперь же все наоборот. Теперь он думает только о том, что так напрягло Мишеля, но и в этом есть плюс – он на время забывает о предательстве Николая и лице его любимого Паши. Миша хоть и рядом с ним, но будто бы далеко. Не касается, как обычно – Мишель вообще очень тактильный человек, обниматься любит, трогать все и всех, поэтому теперь, когда всего этого нет, такое ощущение, что чего-то не хватает. Даже говорит как-то меньше, указывая только на упражнения и то, как и что правильнее было бы сказать. Его французский идеален. Сережа иногда ловит себя на том, что залипает, когда он начинает ему что-то зачитывать, но сейчас он старается даже этого не делать, будто бы боится открыть рот больше положенного. Муравьев-Апостол не выдерживает уже под конец, когда Миша передает ему листок с очередным заданием и всеми силами пытается не коснуться его руки при этом. – Миш, да что такое-то? – Сережа отодвигает от себя все задания и в упор смотрит на Мишеля. – Я что-то не так сказал или сделал? Что-то в моем рассказе тебя смутило? Я не понимаю, что не так, а ты ведешь себя так, как будто… – у него даже слов нет, чтобы выразить то, что он сказать хочет, – как будто я прокаженный какой-то. Это из-за того, что я гей? Поэтому ты от меня дергаешься? Извини, что испортил тебе впечатление о себе, я вообще не собирался рассказывать, не сдержался, слишком тяжело было, – Сережа уже почти готов к тому, что Миша сейчас кинется на него с обвинениями, но никак не к тому, что на самом деле начинает происходить. – Ты не прав, – говорит тихо и как-то сдавленно, – ты ничего не портил. Я правда не знал, что ты гей. Но теперь это… – Мишель усиленно прячет глаза, и это впервые на памяти Сергея. Обычно он настолько открыт, настолько эмоционален, что такая резкая перемена пугает. – Для меня это наоборот даже плюс, наверное. Я просто тоже, ну, другой ориентации, – комкает в руках лист с предыдущим заданием. – И… Сереж, ты мне нравишься, – впервые за все это время поднимает на него глаза. Делает глубокий вдох будто бы перед прыжком в бездну и, кажется, именно его и делает. Порывисто подается вперед, прижимаясь к его губам, а потом, не дав даже распробовать, отрывается и закрывает лицо руками. – Я… черт, прости, я просто… Прости, пожалуйста, – не позволяет ничего сказать, срывается с места и исчезает где-то за поворотом коридора. Хлопает дверь ванной. Сережа облизывает губы и искренне не понимает, что теперь сказать. Это становится новостью. Если раньше он воспринимал отношение Мишеля к нему просто как чрезмерно дружеское, то теперь все будто бы встает на свои места. Вряд ли он всех своих учеников кормит голубцами, позволяет переносить занятия на десять вечера, а потом поит чаем и слушает рассказы до часу ночи. Вряд ли он всех так обнимает при встрече, позволяет своему коту так безалаберно ластиться и висит целыми днями на проводе, переживая за сделку с французами. Вряд ли. Сережа трясет головой, как мокрая собака, и переводит взгляд на кота, который, заходя на кухню, смотрит на него как-то осуждающе. Мол, что, добился своего? Мог быть и повнимательнее к парнишке, а ты уперся в свои идиотские отношения без будущего и ничего вокруг не видел. – Я не виноват, – тихо отзывается в ответ на немой вопрос кота и поднимается на ноги. Надо с этим что-то делать, вот только что? Мишель чудесный человек. Сережа признавал это каждый раз с самой их первой встречи. Как не признавать, когда он улыбается ему всякий раз так, будто не видел ничего прекраснее? Когда он делает самый вкусный чай и у него всегда есть несколько видов печенья, чтобы его накормить? Когда он носит самые дурацкие растянутые, будто бы с чужого плеча, футболки и при этом выглядит так мило, что самому его обнять хочется? Сереже снова кажется, что он задыхается, только теперь от новых непонятных ему эмоций. – Перестань на меня так смотреть, верну я тебе хозяина, – кидает коту и все-таки идет в коридор в поисках Миши. Дверь он не запирал, но Сережа все равно стучится перед тем, как зайти. Указаний, куда ему пойти, не поступает, поэтому он тихонько заходит внутрь и прислоняется плечом к косяку. Мишель сидит на бортике ванной и смотрит куда-то в стену. У него так пылают щеки, что на них можно яичницу жарить. Взгляда он не поднимает, да Сереже и не надо, чтобы понять, что он сейчас чувствует. Когда-то он сам был таким же. Так же неловко пытался подкатить к своему тогдашнему начальнику. И подкатил же – Николай в итоге стал его парнем, хоть и не с первого раза. Не сказать, что это принесло много счастливых моментов – они изначально были как кошка с собакой, а под конец все стало и вовсе не комильфо, но, тем не менее, он пытался и смог. А что будет делать дальше Мишель? – Почему ты ушел? – Сережа старается быть помягче. Ему тогда этого не хватило в отношении себя. – Стыдно, – глухо отвечает Миша и поджимает губы. – Я столько времени скрывал, надеясь, что смогу просто продолжать заниматься с тобой, и все будет нормально, но… черт бы побрал мою несдержанность. Извини, что все так вышло. Ты правда можешь не задерживаться, со мной все будет нормально. Можешь даже не платить за занятие, я понимаю, что все испортил, – Мишель разве что носом не хлюпает, хоть в голосе пока и не слышны слезы. Крепкий орешек, и то хорошо. – Если бы ты остался и не побежал сломя голову, я бы тебе сразу сказал, что все в порядке, я не злюсь и ничего плохого не думаю, – Сережа скрещивает на груди руки. – Миш, я не первый день живу. И ты не первый парень, который говорит, что я ему нравлюсь. Это не то, чего стоит так стыдиться, – протягивает руку. Миша думает какое-то время, но все-таки берется за нее, поднимаясь на ноги. – Пойдем вернемся, а то как-то обстановка не располагает к разговору. Сергей идет первым, чуть не спотыкаясь о кота, кинувшегося ему наперерез в темном коридоре, и с облегчением добирается до освещенной кухни, располагаясь на своем любимом стуле. Миша все еще пунцовый, в более приятном освещении оказывается, что он почти сливается со своей красной футболкой. Движения его угловаты и дерганны, видно, что он нервничает и потому чуть не роняет очередную чашку с чаем со стола, а потом случайно рвет листок с заданием, который приготовил Сергею на дом. Приходится взять его руки в свои, чтобы он не натворил еще каких-нибудь дел. – Миш, спокойно. Посмотри на меня, я не страшный, – улыбается, как Миша улыбался ему раньше. – Я сейчас немного… разбит, как ты мог заметить. Даже несмотря на то, что у нас с Николаем – это мой теперь уже бывший партнер – все давно уже было не очень гладко, я продолжал к нему что-то чувствовать, пусть это была и не любовь в ее очевидном виде. Сейчас мне немного непросто смириться с тем, что произошло, поэтому я… – Сереже трудно подобрать правильные слова. Он устал, он все еще расстроен. – Я не смогу дать тебе прямо сейчас того, что ты заслуживаешь. Ты удивительный во многих смыслах человек, а я не хочу использовать тебя как заплатку для себя. Понимаешь меня? – старается заглянуть в глаза, сделать так, чтобы Миша его понял. Не обиделся, а понял. Сжимает его ладони в своих и искренне не хочет делать ему больно. – Давай так. Мы продолжим заниматься, тебя это устроит? – дожидается, пока Миша кивнет, и: – Немного позже мы попробуем куда-нибудь вместе сходить. В кино, например, – Сережа слабо представляет, где взять время на кино, но для Миши он постарается его найти. – И там посмотрим, как оно будет. Хорошо? – Я согласен, только если это не подачка, чтобы меня не обидеть, – гордый-гордый Мишаня не может успокоиться. Соглашается только когда Сережа подтверждает, что это искренне и на самом деле. Так хочется поверить в сказку, вот только жизнь – это обычно не она.

**

Два месяца спустя они встречаются губами на последнем ряду во время просмотра какого-то фильма, и Сережа понимает вдруг, что воспоминания о Нике оказались где-то далеко и не здесь. Здесь и сейчас у него Мишель и его соленые от попкорна губы. И большего, в общем-то, как оказалось, не надо. Разве что его комментариев на французском, когда они окажутся у Сережи дома, и он будет медленно его раздевать под звуки какой-нибудь милой романтичной музыки. Вот тогда точно будет идеально.