Сломанные игрушки

Острая тишина, заменившая ненавязчивый шелест пожухлых страниц книги, оповестила о том, что он закончил ее листать. Быстро и как-то бесцельно. Будто даже не задерживаясь взглядом на черных буковках, выдавленных на листках бездушной машинкой. Тяжелая обложка захлопнулась, издав сдавленный звук, похожий на вздох разочарования. Вообще, этот вздох сделал он сам. Но это олицетворение книги и человек, ее читавший, были сейчас настолько похожи, что по спине побежали мурашки. Это не было страхом. Скорее просто восхищение необъяснимым и удивительным. Ненужная книга была небрежно отодвинута в сторону, даже не удостоившись более его внимания. Теперь он бездумно смотрел перед собой. Его не моргающий взгляд скользил по окутанной полумраком комнатке, не задерживаясь особо долго на каком-то из предметов ее интерьера. Вряд ли он думал о том, что прочитал минутой ранее. Нет. Напряженную тишину нарушало только легкое толи жужжание, толи шипение, такое характерное для старых настенных светильников. Хотя… это шипение и было той самой тишиной. Звенящей и обволакивающей его ссутуленную фигуру. Мрачные тени очертили его скулы и глубоко залегшие на лбу морщины, так не свойственные столь молодому лицу. Из всей этой неподвижности выбивались, пожалуй, только его глаза. Невероятно живые, но лишь на образовавшемся контрасте, и совершенно бесцельно продолжавшие блуждать по комнате. Наконец, его взгляд задержался на мне и через некоторое время прояснился, став более осмысленным. Но все это произошло настолько медленно, что можно было легко наблюдать столь невероятную перемену. Вообще, меня всегда поражало в его взгляде именно то, что в нем никогда не было ничего лишнего. Радовался ли он, иронизировал ли, ненавидел: краткая, яркая, как молния вспышка нужной эмоции, и вновь все скрывается за холодным, как дымка утреннего тумана, безразличием. Это притягивает ровно настолько, насколько отталкивает. Такая тонкая, но ощутимая грань. Он нехорошо ухмыляется и направляет на меня пистолет, заинтересованно ожидая моей реакции. Разумеется, в этих глазах нет и искорки интереса, просто он продолжает неотрывно, словно не моргая смотреть на меня. И я понимаю, что это значит. - Он не заряжен, - я говорю, спокойно глядя ему в глаза, и, равнодушно пожав плечами, отворачиваюсь в сторону. Не от того, что мне страшно. Просто я знаю, что он не выстрелит. Жужжащая тишина, нарушенная звуком моего голоса, разочарованно ухнула вниз и разбилась на кусочки, рассыпавшись по полу неровными обломками. Все равно. Многое разбивается, и я научилась быть спокойной. Хотя, если бы не мое вечное желание быть везде и всюду, лезть на рожон, не мое неуемное любопытство, энергия, рвение, если угодно, я не сидела бы здесь, в этой слабоосвещенной комнате, хладнокровно глядя в черное окно, прямо под равнодушным дулом направленного на меня оружия. Но теперь, проделав страшный и долгий путь к себе нынешней, безжалостно что-то выжегший в душе, оставив зияющее, продолжающее мучительно тлеть пепелище, я больше не метаюсь в отчаянных попытках выбраться. Я больше не боюсь. Я умирала дважды. Отчего-то показавшийся громким щелчок осечки заставляет меня, погруженную в глубокие вертикальные размышления, вздрогнуть, но я быстро беру себя в руки. Знаю, что он довольно ухмыляется, заметив это. Отвечаю ему слегка приподнятой бровью. Он уже достаточно хорошо знает меня, чтобы понять, что я имею ввиду. - Не заряжен, - он с упреком посмотрел на пистолет и, как-то обиженно отбросив его, подошел ко мне. Опираясь руками о жесткие подлокотники моего кресла, он навис надо мной, приблизившись почти вплотную. Приятный аромат его одеколона заполнил то малое пространство, что оставалось между нами, будто поглощая его, опутывая тонкими невидимыми, как лесная паутинка нитями, не оставляющими возможности выбраться тем, кто имел неосторожность запутаться в них. Невольно уношусь мыслями в события трехмесячной давности, в тот единственный раз, когда он стоял так же близко, прожигая насквозь своим леденящим душу взглядом. Тогда он влетел в мою комнату и, без лишних слов, одним резким движением, развернув меня лицом к себе, начал душить. - Что ты видела? – нет, он не говорил, он хрипел так, как будто это его горло сжимала стальная хватка, лишая возможности дышать. Сжимала. Но в его случае это была стальная хватка нечеловеческой ярости. Мне ничего не оставалось, как, пытаясь сделать хотя бы малейший глоток воздуха, разглядывать его потрясающе спокойное лицо. Окончательно потерять чувство реальности мешала тонкой нитью неприятно скользящая вдоль позвоночника маленькая капелька пота и пронизывающий холод стены, от которого предательски не защищала серая от перепачкавшей ее пыли, какой-то непонятной грязи, паутины школьная блузка. Наверное, я посинела, раз он немного разжал руку. - Ничего, - на грани слуха, еле шевеля губами, прошелестела я, прекрасно понимая, что даже будь она правдой, он не поверит в эту ложь. - Ничего, - он повторил за мной, вложив в это короткое слово издевку, согласие, сарказм и уважение одновременно. После, я запоздало изумилась, как ему всего лишь в трех слогах удалось сплести такие разные несовместимые вещи. Теперь я знаю, что он может и не такое. Не доказательство ли этому наши, пусть и редкие, встречи? Я бы назвала их бескорыстными, но, боюсь, это покажется смешным. Хотя, никто не может судить об этом кроме нас двоих. - Запомни это, - резким движением он отдернул руку и ушел, оставив меня в одиночестве. Я же обессилено сползла по холодной, показавшейся неровной, стене на пол. Апатия навалилась неожиданно тяжелым ватным одеялом, замедляя и путая мысли. - А знаешь, почему? - Почему? – я ответила машинально и подняла взгляд, тут же встретившись с его темными глазами. Он пристально смотрит на меня несколько долгих секунд, словно сомневаясь в чем-то. Не думала, что он умеет. Но, скорей всего, я ошибаюсь: рядом со мной стоит человек, всегда твердо знающий, что ему нужно, хладнокровный и всегда уверенный в своих действиях. И этот человек, не разрывая зрительного контакта, вместо ответа придвигается еще ближе ко мне и, опалив показавшимся раскаленным дыханием лицо, накрывает мои губы поцелуем. Он не спешит, словно дразня, растягивает удовольствие, изучая меня. Он осторожен, но не спрашивает разрешения – он просто ставит перед фактом. Он нежен, но требовательно вовлекает меня в эту фантастическую игру. Он целует меня впервые и я отвечаю ему, полностью растворяясь в переполняющих меня эмоциях, которые, как пузырьки минералки, щекоча нёбо, заставляют жмуриться от удовольствия. Он путает пальцы в моих длинных волосах, его горячая ладонь скользит по моей спине, заставляя в блаженстве выгнуться ему на встречу, прижаться, пропуская сквозь себя немного учащенный ритм его сердца, сливающийся с моим собственным. Я обвиваю руками его шею. И нет больше болезни, нет времени. Есть только забывшиеся мы, разделяющие одно на двоих дыхание. Краем сознания отмечаю, что стою. Я уже успела забыть, каково это. Удивленно открываю глаза и встречаюсь с его серьезным взглядом. Понимает. Держит меня практически навесу. - У тебя обязательно все получится, - произносит он хрипло, крепче прижимая меня к себе, чтобы я не упала. - Раз ты говоришь, - пряча лицо у него на груди, полуязвительно отвечаю я, возвращаясь к привычной для нас манере общения. Смеется. Уютно. Вот так. Порой, когда какая-то вещь начинает работать не так, как прежде, в чем-то изменяя свой алгоритм из-за старости ли, падения или еще какой напасти, мы безжалостно причисляем ее к поломкам. Сколько в любом доме найдется старых потрепанных коробок, с небрежно скинутыми в них, забытыми вещами, механическими игрушками: запылившиеся, некогда красивые часы, отправленные сюда за упорное систематическое отставание, поржавевшие заводные машинки с отвалившимися колесиками, потемневшие от времени маленькие железные ключики от прыгающих зайцев, бегающих собачек, ставшие чуть фальшивить музыкальные шкатулки… Все они теперь лишь ждут своего часа, когда, рано или поздно, отправятся на ближайшую мусорку, только за то, что однажды утратили какое-то прежнее качество. Бывают такие моменты в жизни, после которых человек, как бы ему ни хотелось, не может быть прежним. Эдакая точка не возврата. Иногда наступает неожиданно, но все кардинально меняет, рождая в душе что-то новое. То, что трудно принять тебе, и еще труднее – твоему окружению. Нечто похожее случилось со мной, когда во мне признали предательницу, что заставило меня, отчаявшись, спуститься в подземелье в поисках каких-то ответов. Окончательное понимание и осознание этого пришло много позже, когда я очнулась в холодном, продуваемым со всех сторон промозглым мартовским ветром, лодочном сарае, раздираемая непереносимой болью. В путающемся сознании то и дело всплывали образы с треском рвущегося, словно подписывающего мне приговор, тюля, мокрый снег и синий кардиган, принадлежащий «другу», благодаря которому я теперь прикована к инвалидному креслу. Так изменилась я. Найдя какое-то странное понимание и искаженное спокойствие в обществе этого глумившегося над чужими проблемами молодого мужчины, стоящего сейчас рядом со мной. А когда «сломался» он… Может, несколько месяцев назад, когда вытащил меня из подземелья, спрятав в тесный пыльный лифт, ведущий на кухню или раньше и именно поэтому он спас меня. А, может, только недавно, когда его виски подернулись столь ранней сединой. Я не знаю. - Помнишь, я советовал молчать? – я даже не пытаюсь сдержать усмешку. Советовал. Долго прятала синяки на шее. Он осторожно опускает меня обратно в кресло. Ощущаю под ладонями опостылевшую грубую черную ткань. В горле как-то подозрительно запершило, но я, стараясь не обращать на это внимания, храбро делаю чуть прерывающийся от подступающих слез глубокий вдох. «У тебя обязательно все получится». - В школе есть еще кто-то из них, помимо меня, - невозмутимо, даже скучающе продолжает он, - В случае чего, он, не задумываясь, тебя пристрелит. Он веселится, иронизирует. Как всегда правдоподобно, но фальшиво. - И ты не знаешь, кто это? – саркастично, в тон ему. Он все равно не ответит. Да и с моей стороны это было всего лишь своеобразное «спасибо», благодарность за его завуалированное «будь осторожна». Он никогда не произносит такие слова прямо. Только в особенных случаях, по его меркам. Что бывает редко. Я не знаю, почему этот сложный человек рядом со мной и почему меня саму тянет к нему. Такие странные отношения, непонятные, как и он сам. Как я. Иногда мне кажется, что все это – яркое олицетворение противоречий наших запутавшихся миров. Где мало света и, так легко потеряться. Но мне не очень интересно искать объяснение происходящему между нами. Мы просто есть в этом продолжительном сейчас, несомненно, связанные чем-то большим, чем...