Gold in your eyes

«Если я расскажу тебе о тьме внутри меня, Продолжишь ли ты смотреть на меня словно на Солнце?»

Хэ Сюань не смог убить Ши Циньсюаня: «Слишком привязался», — с зубным скрипом признавался сам себе, зло смотря на безвольного человека перед собой. Вид уничтоженного мужчины только заставлял мертвое сердце в груди обливаться кровью вместо того, чтобы принести долгожданное облегчение. Прозрачные слёзы оставляли дорожки на грязном, запятнанном кровью лице, а зелёные глаза покрылись поволокой смерти, словно запотевшие стёкла. Пускай Черновод не сумел лишить его жизни, но разрушил весь мир, лишил всего, что было когда-то дорого и важно — сил, титула — титула, который ему не принадлежал, шептала тьма на ухо демону — и брата. Он сокращает расстояние между ними в два шага, откидывая прочь голову Ши Уду — об останках этого дерьма он позаботится позже. Железные кандалы, сковывающие болезненно-бледные запястья, с грохотом падают, а вслед за ними летит и сам пленник, безвольной куклой опускаясь на холодный каменный пол. Так звучит его месть — глухо и стыло, без поэтичных отголосков триумфа. Наверное, Хэ Сюань слишком романтизировал этот момент, но в итоге всё закончилось как обычно, и вся эта кровь вовсе не была прекрасна в своих переливах красного цвета. Просто кровь, которая застынет коричневыми подтёками на замшелых блоках его замка. «— Плевать, какой ценой, Хуа Чэн. В конце концов, я всё равно одержу победу. — Ты так в этом уверен? — Я буду целовать сапоги его младшего брата, если это поможет подобраться ближе и воткнуть нож в горло Ши Уду. Если у меня не хватит сил чтобы остановить море, я обернусь штормом и использую его преимущества, обратив их в слабости. — Отрадно это слышать.» Он смотрит на того, кто невольно украл чужую жизнь. Ему хотелось верить в то, что лучше быть демоном, чем высокомерным богом, но правда в том, что Цинсюань заслуживал того, чтобы вознестись. Хочется видеть в нем монстра, взращённого ласковой рукой брата, но. Но Хэ Сюань видит перед глазами только яркую улыбку и радостное «Мин-сюн!», раз за разом звучавшее на чужих губах. Когда-то давно, он поддался на уговоры Бога Ветра и привёл его к своему любимому месту — к морю. Они стояли на краю обрыва, а внизу бушевала стихия, пенилась, льнула к камню волна; если упасть — умрешь, непременно разобьёшься о скалы, скрытые в танцующей воде, но страха не было. Был лишь детский восторг в сияющих глазах и шёпот — громкий-громкий шёпот, выбивающий почву из-под ног. «— Мин-сюн, — чужие губы слегка задевали мочку его уха, но почему-то это не вызывало отторжения, — Мин-сюн, а ты точно Бог Земли? У тебя волосы, словно волны, а глаза золотые, как утерянные сокровища со дна моря — представляешь, в самом деле золотые! И душа, — Ши Цинсюань на мгновение замолк, шумно выдохнув, заставляя волны мурашек прокатиться по коже, — душа у тебя даже глубже, чем толща воды перед нами. Знаешь, я мог бы в тебе утонуть! — Не говори глупостей, о которых ты можешь пожалеть в будущем. Пойдем, я голоден.» А Ши Цинсюань бесстыдно прижимается к нему, заливисто смеясь, угощает самой различной едой, какую только способен найти, вытаскивает из мрачно-аскетичного дворца Повелителя Земли, раз за разом втягивания в неприятности; заставляет принимать нелепый женский облик и расчёсывает чужие волосы, нежно перебирая пряди руками, слегка массируя кожу головы. Приручая. И лишь тьма внутри клубилась, раз за разом напоминая, что он — оружие, копьё, выкованное из страданий, созданное лишь ради мести. И копьё можно использовать как посох, но разве изменит это его суть? Он наивно полагал, что сможет потушить горящие угли, по которым шагал босыми ногами даже после смерти, с помощью крови заклятого врага — и никогда ранее так не ошибался. Те лишь переместились, пылая в легких, выжигая сердце. Хэ Сюаню не нужно дышать, но сейчас он буквально давился воздухом, поднимая на руки трясущееся тело. Вместо ласкового «Мин-сюн» Цинсюань шептал истерично-отчаянное «Убей». «Доигрался, доигрался, проиграл!», — кричит где-то внутри подсознание. Потому что едва ощутимое тепло от Ши Цинсюаня ощущается родным и привычным, приносящим покой и безопасность. Черновод с нежностью заправляет за ухо выпавшую из чужой прически прядь, и погружает уже человека в спасительное забвение, дрожа от осознания. Осознания того, как настолько глубоко вжился в роль Мин И, что не может понять, где заканчивается он и начинается Хэ Сюань. Это было именно то, чего ему следовало боятся — что, приняв истинный облик, не сможет откинуть привязанность, оставив ту, словно ненужный мусор, в прошлом Лже-Бога. Тело в его руках легкое, словно Ши Цинсюань разом скинул десяток килограмм, а аура — яркая и светлая, полная того самого тепла, в котором он, оказывается, нуждался, — потухла, рассыпавшись серым пеплом воспоминаний. Возможно, будь на его месте кто-нибудь другой — да тот же Хуа Чэн — он бы сделал по-другому; не чертил бы заклинание сокращения расстояния, с молчаливым принятием отрекаясь от солнца, не бросил бы его на произвол судьбы в имперской столице. Но Хэ Сюань так не умел. Возможно, где-то есть другая жизнь, в которой он рано или поздно проснется и осознает, что всё происходящее — всего лишь минутный сон, кошмар, что для него длился столетиями. Но сейчас… сейчас нельзя предаваться мечтам. Хэ Сюань осторожно опускает мужчину на ступеньки перед разрушенным храмом и уходит прочь. Солнце для него зашло навсегда. Он уничтожил звезду своими руками.