Вишневая любовь

Михару Таки-дзакура ─ особенное место, но в национальный праздник Ханами оно становится воистину волшебным. Норияки помнит это день даже несмотря на то, что был так мал и юн в свой первый праздник цветения вишни. Ему было лет пять, когда родители решили провести целый день рядом с тысячелетним деревом. Он не помнит подробностей всего дня, но первая встреча с деревом навсегда стала маяком в сознании Какёина. Величественное дерево, ставшее свидетелем многим событиям, таким важным для суетящихся людей, вновь и вновь покрывается цветами, и горделиво молчит о своем величии. Оно подчеркнуто и доходчиво показывает, как скоротечна жизнь, и что в противовес этому она должна быть прекрасна. От единственного порыва хрустального ветра она разлетается нежными ароматными лепестками. Опадает спирально, оставляя на траве яркий, пестрый ковер. Мягкая рука мамы, ведущая мальчика по витиеватым каменным тропинкам, умиротворенный, такой родной голос отца, рассказывающий легенду о боге Ниниги, ставший виновником хрупкости сего очарования. Ему, спустившемуся на землю, бог гор предложил в жены своих дочерей: старшую Иванага-химэ, чье имя означало «высокая скала» и младшую Ко-но хана Сакуя-химэ ─ «цветущая». Ниниги выбрал младшую дочь, сочтя Высокую Скалу неприглядной, неприятной его взору, тем самым разгневав бога гор. Если бы Ниниги выбрал Деву Долговечности Скал, его потомки стали бы подобны камням – прочными, нерушимыми, бессмертными, а остановив выбор на Цветущей, он обрек своих детей и их детей на красивую, но недолговечную жизнь, подобно цвету вишни весной. ─Но легенды ведь врут? ─Нет. Они прячут правду, чтобы та стала желаннее. Еще тогда, подумав над этим, стоя напротив томно раскинутых ветвей, он понял, что все равно бы выбрал младшую Деву Обреченных Цветов. Взирая на легкую зыбь кроны розового дерева, он принял решение, последствия которого ему придется ждать еще очень долго.

***

В своей голове он построил приют для своей души, куда раз за разум возвращался для слияния со своей внутренней гармонией, с бесконечно-вечным покоем, из которого его бесконечно доставали. В своем монастыре духа он возвращался в своей сущности. Он осветляет, изучает свою душу, может быть даже для того, чтобы просветить других. Прибывая в полном уединении большую часть жизни, он накопил достаточно энергии, чтобы создать новое бытие. И его оживить второго, но единственного обитателя нового мира. Произошло таинство действительного, но скрытого рождения, в котором участвуют только дух и душа. Отныне они вдвоем. Но на самом деле все так же один. Он сидит под тем же деревом, созерцает полет маленьких листочков под куполом светлого неба. Трава под ним медленно покрывается розовым ковром, но он знает, что лепестки будут падать, а покуда он будет жив, на плачущих ветвях будут появляется новые цветы, закономерно падая, пытаясь полностью укрыть темные травинки в своих объятиях, но так и никогда не достигнув цели. Трава не так проста, как может показаться. Порой, среди ее пучков можно увидеть побеги, которые венчают изумруды. Они сияют в лучах ласкового солнца, отбрасывают причудливые зеленые тени, блестят всеми цветами радуги, переливаются, радуя своим благоличием глаза и сердце смотрящего. Изящество картины дополняется неподвижно дремлющим Норияки, походящего на каменную статую. На его плечах, волосах, ногах, начали скапливаться розовые горки, рассыпающиеся по невиданным обстоятельствам. Его покой поверхностный, на самом деле разум его полон тревог. Он помнит лишь свою встречу с Джотаро, кабинет медсестры, а дальше лишь тупая боль, охватившая каждую мышцу тела. Он поднимает руку и ловит лепесток, но тут же отпускает лететь его на все четыре стороны этого идеального, иллюзорного мира. Взмывая выше облаков, найдет он там покой. В отместку на это другой розовый кусочек сна приземляется на лоб парня-его тут голову в этом месте тут же насквозь пронзает острая боль. Он просыпается. На своей щеке он чувствует крепко держащую его голову ладонь, сфокусировав взгляд он узнает лицо парня, склонившегося над ним-Джотаро Куджо.

***

─ «Ох…» Произнесенное междометие один раз раздается эхом, но звук быстро растворяется в пространстве, будто его и не было. Он снова сидит, облокотившись на ствол могучего дерева, а на коленках парня покоится корзина спелой вишни. Первостепенно Норияки изумляется, осторожно прикасается к корзине и ожидает, что она тут же должна раствориться, став облаками, как все материальное в этом мире. Но он вполне отчетливо начинает чувствовать под пальцами плетеную ручку корзинки с ягодами, и теперь уже без страха придвигает ее к себе, параллельно закидывая первую вишенку себе в рот. Кислый сок мгновенно дает о себе знать, заставляя верить в реальность происходящего. Спелые плоды оставляют сладкое послевкусие, вынуждая тянутся за следующей ягодой. Такое игривое сочетание всегда ему нравилось, на каком-то этапе ему даже начало казаться правильным то, что он начал ассоциировать себя с вишнями. Ярко-красными, спелыми, привлекающими внимание, но вместе с тем не лишенного своего секрета-явственной кислинки, гармонично смешивающейся со сладостью. Что-то подобное было и в нем самом: за вполне миловидным лицом и честным поведением скрывалось убеждение, вызывающее множество споров: «Цель оправдывает средства». Но среди людей не принято сразу показывать свои не лучшие стороны, так что он стал некой инверсией вишни ─ сначала сладость, позже ─ кислость. Вкус так реален, ощущение бегущего по губам сока отлично передается… этой фантазией? В этом сне? Какёин теряется в счете съеденных плодов, когда в очередной раз тянувшись в корзину он находит наощупь лишь фрагмент изумрудной нити его стенда. Он сжимает клочок в руке, сатори озаряет его, пытается резко встать, но тут же оседает ─ опять боль, теперь уже нечеловеческая, трансцендентная. Лепесток падает на живот, заставляя эту часть жечь сильнейшим образом. В попытке остановить боль, он тянется другой рукой убрать маленькую розовую нелепость, но вот досада ─ рука проходит сквозь живот. ─ «Черт!» ─ только и недоуменно бросает он. Он поднимает глаза к дереву, к кроне и собирает свои мольбы и помощи вполне конкретную просьбу: «Дай надежду, подай знак!» Следующий розовый лепесток из всего вихря падает на правую руку, еще сильнее сжавшую клок изумрудной нити. Он раскрывает ладонь, внимательно изучает предмет, но пытаясь поднести его ближе к лицу снова ощущает пронзающую, ноющую боль. В глазах начинают мелькать более темные образы, круги, иные фигуры, пачкающие светлую картину его духовного монастыря. Немногое количество вишневой сладости сменяет свой вкус на явно железный, а консистенцию на куда более густую. Рот начал заполняться кровью. Он зажмуривается и просыпается, прибитый к башне, омываемый водой, из нее вытекающей. Парень фокусирует взгляд ─ уже ничего не выходит. Тогда он судорожно копается в воспоминаниях. Джотаро, Мисс Холли, Египет, Дио, особняк… Дио! Он вспоминает. «Как же так… Как так… Одновременно… Время… лишь песок в часах… Но время… Остановилось». Он собирает последний, уже несколько подувядший урожай изумрудов с той поляны, и направляет их на часы, те вдребезги разбиваются. А теперь, пока он еще не истек кровью окончательно, он отправляется на исповедь сожалений в свой маленький храм. Теперь у него много времени подумать над содеянным.

***

Жизнь цветов короткая, но так безмерно вольная. Здесь так красиво ─ и только.

Под сенью вишневых цветов Я, словно старинной драмы герой, Ночью прилег уснуть. Мацуо Басё.