мертвец за собой ведёт

переслушивать свои новые треки не то чтобы входит в привычку, да только в голове гудят фразы колкие, слабые и растянутые. прям как майка на теле и ожидания фэнов. не вслушиваться хочется до искусанных губ и цикличных гробовых вздохов, но инстинкты — что-то на уровне биения сердца раз в минуту под заученный бит, потому сквозь очки взор утомленный и пронзенный тысячью железяк колких тонет в вине комнаты. думает, что вот здесь бы он сделал не так, думает, что тот бы добавил мертвечины, довел бы до края, как любил это делать с собой, а потом бы мощным ударом по грудине вернул дух в тело, будто и не было тех минут снаружи всех измерений. олега мутит. он ищет и думает, выруливает внутренние конфликты на ноль, взрывает стадионы, носит футболку с россыпью родинок и, и, и, и… и не живет. до сих пор волочится по земле, передёргивается от лишнего шума и каждый звонок в дверь надеется. если не на запах земли и разложения на пару с сигаретным шлейфом безразличия, что ломает позвоночник во снах, то хотя бы на дурманящий пороховицей букет из маргариток и незабудок, в желчи лепестков которых он будет вариться. сжать место, где висел крестик, зажмуриться, скрыть крик за челюстью вороньей, да помолиться про себя. он не знает, когда и зачем, путается в днях, только тридцатые числа всегда чувствует безошибочно и, и, и, и… и не понимает. что бы он сказал? показывает ли сейчас в своем котле средний палец всей их своре, прячет ли взгляд в разварившихся мышцах? жмурится ли недовольно, пока смотрит на улыбку софитовую, сотканную из хрусталя (долго и тщательно, да только разбить — случайный взгляд из толпы графоманских лиц)? думает. тщательно и уничтожающе-бессмысленно. объявил бы белый танец на свадьбе? не курил бы лишнюю при мелкой? было бы больше ямочек улыбочных, бездонных впалых глазниц с ощущением таким же сильным, шуток на грани инфантильности и вечной игры в труповозку? про изуродованное кровью опал грязное бельё говорить не хочется. хочется услышать и быть услышанным, хочется вытянуться из черной дыры родного-чужого превосходства, плюнуть в вечность, но все случится тогда, когда временам наступит конец. только звонков не поступало и, и, и, и… и кажется, что перетерпится. перетрется вместе с костями, орбитом, кедами, колесами сансар и любви, бесконечными сашами, но с каждым годом все хуже и глубже в пучине безликости безымянной болезни, что сжирает кровосток аллюзий. три — число бога. так что ж все соткано вокруг дьявольскими подмастерьями, что ж сердце подлатано ночным дейви джонсом и его алкогольной комой, почему ж не отпускает? олег опускает голову. отпускает ноги, тело, руки, камень грузовой, но дно ванны не такая и большая глубина в сравнении с тем, куда его затаскивали. там, здесь, никогда, везде — его крик, переполненные чужим насмешливым соком легкие, да обещание плеваться ядом даже за гранью возможностей неиспользованных. смерть является в плаще и с ликом, высеченным камнем и силденафилом. подкашиваются сломанные вывернутые икры, хлюпает что-то в горле и возле сердца отмечается пройденный рубеж. — рома?.. — скулежно, ровно так, как он бы не оценил, просяще, с примесью надломленности и, и, и, и…