Необходимая нежность

      Зимние вечера всегда проходили уютно и незаметно для Цзян Чэна лишь тогда, когда он скрывался от проблем и дел в надёжных объятиях. Кому принадлежали руки, которым было дозволено касаться главы Цзян, Ваньинь не рассказывал никому. Ему слишком дорого было время, проведенное в них, чтобы кто-то знал и, не дай Господи, растрепал остальным вокруг. На него и так косились, когда он в шестой раз за месяц наведался в Облачные Глубины «решать очень важные дела, не терпящие вообще никаких отлагательств». Такие «дела» Цзян Чэн решал только наедине с главой Лань, а в Пристань Лотоса возвращался менее раздражённым, чем обычно. Конечно же, это радовало всех в Юньмэне, поэтому никто и думать не смел, кто им так помогает обуздать главу.       Сегодняшний вечер и ещё два следующих дня Ваньинь планировал провести не у себя дома, поэтому с раннего утра распихивал по углам оставшиеся предновогодние заморочки, раздавал указы по поводу украшений, еды, гостей, всего, что касалось праздника и его оценки. Люди во всём полагались на вкус своего главы, что неимоверно раздражало, с одной стороны. С другой, он вспоминал, как бесит, когда главный зал убран слишком ярко или, наоборот, скупо.       Тем не менее, Цзян Чэн старался поскорее закончить и уже почти не обращал внимание, кивая невпопад. О его торопливом отбытии был уведомлён только управляющий, на которого вдруг упала вся ответственность за дальнейшее празднество. Тому оставалось лишь проводить своего главу удивлённым взглядом, вздохнуть и пойти выполнять приказы, пока молодые адепты не набедокурили.       Цзян Ваньинь редко пребывал в хорошем расположении духа, сегодня было исключение в честь кануна Нового года и предвкушения вечера. Однако в последнюю минуту Цзинь Лин прислал письмо с просьбой о совете в письменной форме, желательно очень подробно, чтобы молодой глава Ланьлина мог разобраться самостоятельно. Будто бы у этого мелкого чуйка на положительный настрой дяди. Так и спешит испортить, потому что на его вопросы, которых оказалось нифига не парочка и не три, ответ писать полночи. Цзян Чэн закатил глаза, запихнул свиток и ещё несколько за пояс своих одежд и вскочил на меч.       Путь предстоит неблизкий, мороз заворачивает всё сильнее, солнце давным-давно скрылось, даже низкий полёт не помогает, только макушки деревьев цепляются за полы одежды. Цзян Чэн продрог до самых костей и периодически вздрагивал, не контролируя эти импульсы. Мужчина не удержался, чтобы вновь не закатить глаза, матерясь про себя на всё в этом мире. Хотя, безусловно, больше всех виноват был тот, кто так далеко живёт. Вот если глава Цзян после этого визита заболеет, вся ответственность ляжет прямиком на этого умника. Но он вряд ли будет против… Однако высказать ему это в лицо всё равно надо будет обязательно, чтоб не расслаблялся.       — Блядский снег, — бурчит, когда при снижении с одной из веток падает ком снега прямо ему за шиворот. — Агрх, сука йобаный снег!       Мужчину передёргивает, он чувствует, как по спине катится ледяная вода. На глаза выступили слёзы от встречного ветра; ресницы, брови и волосы покрылись инеем, будто бы Цзян Чэн поседел совсем молодым. Безусловно, Сичень оценит всю эту красоту, но, блять, как же холодно!       Ваньинь кутается в зимнее ханьфу, скрежещет зубами, судорожно растирая пальцы, и продолжает свой путь по воздуху. Осталось каких-то пара ли.       К дверям ханьши Цзян Чэн скакал, как заяц в поле, через успевшие вырасти сугробы и кусты. Заклинателю давно уже начало казаться, что ног своих он не чувствует. Да и пальцы рук тоже еле шевелились. Хорошо, что он никого не поставил в курс дела и своего маршрута, ибо вот забавная история о том, как пугающий одним взглядом глава Цзян прыгает по сугробам обмороженный.       Лань Сичень мерно выписывает кистью на бумаге плавные иероглифы, в то время как его душа вертится туда-сюда, по всему телу разливая лёгкое волнение и чувство предвкушения. Мечтательная улыбка не сходит с губ главы Лань.       Он сидел у одного окна, пока на улице было светло, у другого красовался накрытый низкий столик. Чай и лёгкие закуски, да припрятанный небольшой сосуд вина. Сичень даже правилами ордена родного пренебрёг: алкоголь притащил, спать в девять не лёг. А ненаглядный его до сих пор не прибыл!       Подумав о том, что, скорее всего, у Цзян Чэна возникли какие-то проблемы, возможно, серьёзные и важные, Лань Хуань начал волноваться. И он бы спустя полчаса точно сорвался с места и сам полетел в Пристань Лотоса, если бы не услышал в полнейшей тишине стук в дверь.       Как только дверь отошла от проёма, а за ней показался кусочек белого ханьфу, Цзян Чэн бесцеремонно и совершенно нагло вошёл, сердито пробурчав:       — Ну наконец-то! Ещё минута, и вместо меня у тебя бы был сугроб.       Сичень на это улыбнулся ярче, не скрывая своей радости. Ваньиню при взгляде на него показалось, что глава Лань вот-вот запрыгает по комнате, хлопая в ладоши.       — Я начал переживать, — пояснил Хуань, постаравшись чуть убавить размах своих эмоций.       Ваньинь полуобернулся, прошёлся взглядом по всему Сиченю и отвернулся, ничего не сказав. Он по-хозяйски расположился за письменным столом Лань Хуаня и выгреб свои срочные дела, принявшись незамедлительно их разбирать. Глава Лань с удивлением проследил за своим возлюбленным, не замечая, как его брови поползли вверх, а губы приоткрылись в немом вопросе.       — Я быстро, — увещевает мимоходом Цзян Чэн, не отрывая взгляда от текста.       Сичень беззвучно пошевелил губами, не сразу подобрав слова. Нет, он не против, что его А-Чэн располагает его комнатой так, словно живёт тут всегда (и против этого Хуань бы ничего не имел). Но главу Лань возмутило и обескуражило то, что, вообще-то, до Нового Года полчаса осталось и провести их хотелось вместе, а не за разрешением клановых вопросов.       — Знаешь что, дорогой глава Цзян, — не скрывая раздражения, начинает свою речь Сичень.       — Я не хочу переносить что-либо на следующий год, — опережает его Цзян Чэн, посмотрев уставшими глазами. — Это всё из-за Цзинь Лина! Этот мальчишка вообще забыл, что такое совесть.       Лань Сичень прекрасно всё понимает, кивает и садится рядом, наблюдая за тем, как красиво его кисть для письма лежит в руке Цзян Чэна, как он выводит ею размашистые резковатые иероглифы, как сосредоточено его лицо. Вместо снежинок на бровях и ресницах прозрачные капельки, которые хочется сцеловать. Но Сичень удерживает себя, напоминая самому себе, что не стоит отвлекать главу Цзян, иначе может выйти ссора.       Хуань исправно держит комнату в полнейшей тишине и даже не двигается, но Цзян Чэн всё равно отвлекается, то и дело его глаза принимают попытки соскользнуть со свитка на мужчину рядом. А взгляд Сиченя он кожей чувствует. И работа от этого ну никак не идёт.       Ваньинь сжимает челюсть, прикусывая внутреннюю сторону щеки, и почерком, который разобрать даже сам потом не сможет, заканчивает одним махом, отбрасывает кисть и резко разворачивается, впечатываясь губами в губы задумавшегося Лань Хуаня. Тот не сразу сообразил, но губы на автомате ответили.       Цзян Чэн перехватывает оба запястья Сиченя, властно притянув его к себе. Зубами прихватывает нижнюю губу, покусывая и тут же зализывая ранки. Хуань вздрагивает, чувствуя, как по всему телу разливается тепло возбуждения, явно выпирая внизу живота.       Мужчины повалились на пол, не размыкая губ. Ваньинь придавил своим телом Сиченя, усевшись у него на бёдрах. От случайного соприкосновения возбуждённой плотью через ткань по обоим будто разряд прошёлся. Хуань тяжело задышал, прижимая к себе Цзян Чэна сильнее, пока его поцелуи запечатлялись на оголённой шее.       Внезапно Ваньинь прекратил ласки и сполз с Лань Сиченя. Тот распахнул глаза, вопросительно уставившись, всем своим видом выражая недовольство.       — Здесь неудобно, — поясняет Цзян Чэн, усмехнувшись.       Лань Хуань кивает, завороженно последовав за своим мужчиной. И тут же оказался вновь прижат, но теперь уже к кровати. Его запястья снова перехватили, лента исчезла с головы, мелькнув между пальцев главы Цзян. Он ухмыльнулся краешками губ, удобнее расположившись на бёдрах Сиченя, чтобы дразнить «случайными» прикосновениями.       — Ты отвлекал меня, скорее всего я наделал ошибок, а раз это твоя вина, будешь наказан, — горячо шепчет Ваньинь в самые губы, затягивает последний узелок и проверяет, сможет ли Сичень выбраться, медленно скользя холодными пальцами по чужим.       Лань Хуань наблюдает, не смея моргать. Ему так безумно нравится такой Цзян Чэн — властный и страстный, совсем несдержанный и одновременно с этим смущённый. Ему хочется подчиняться, следовать за ним куда угодно, лишь бы не прекращались сумасшедшие поцелуи, до одури приятные прикосновения и низкий шёпот.       Благородный и сдержанный глава Лань плавится под разгорячённым аметистовым взглядом, прогибаясь, чтобы получить больше, ближе.       Цзян Чэн совсем не злится, но срывает одежду с обоих, не щадя дорогих тканей. Они устилают пол ханьши. Вместе с этим гаснут все свечи.       Ваньинь не позволяет Хуаню абсолютно ничего, разрешая лишь смотреть. И сквозь темноту острое зрение Нефрита различает, как одной рукой Цзян Чэн опирается о его живот, вторая тянется к члену, но вдруг меняет направление.       — Что ты…творишь? — задыхаясь от одного взгляда, сбивчиво хрипит Сичень.       А Цзян Чэн не отвечает, самозабвенно насаживаясь на собственные пальцы. Его глаза будто бы горят, сжигая темноту вокруг и Хуаня заодно. Он не смеет сделать глубокий вдох, ловит ртом крошечные порции воздуха и невольно тянется руками, забыв напрочь о своей же ленте на них. Впервые Сичень начинает ненавидеть бесполезный кусок ткани и его свойства, из головы вылетает последнее, заставляя только желать.       — А…А-Чэн, хватит!       Ваньинь победно улыбается, скользит рукой по твёрдым гладким мышцам пресса и груди, очерчивает пальцами контур губ. Хуань не контролирует себя, ловит палец языком, желает как можно большего.       — Сегодня я хочу так, — комментирует Цзян Чэн, выуживает из своего ханьфу, что осталось на краю кровати, цветочное масло, и быстро выливает на ладонь, чтобы согреть.       Сичень не сдерживает тихий стон, прогибаясь в спине, и чувствует, как на него насаживается глава Цзян, упираясь руками в грудь. И до головокружения хочется схватить наглого заклинателя за притягательные бёдра, насаживать в своём ритме. Но Ваньинь не позволяет, сам срываясь на бешеный темп. Впереди вся ночь и ещё два дня, нежностям будет время. Сейчас А-Чэн жмурится, закатывает глаза и про себя матерится, но не думает остановиться. Тянется за поцелуями, распутывает желанные руки, такие тонкие на первый взгляд, но невероятно сильные.       Лань Сичень тут же берёт ситуацию и Ваньиня под свой контроль, перевернувшись.       Резкие движения кружат голову обоим, из Цзян Чэна выбивают всё дыхание, с ним стоны. Он кончает первым, сильно сжав в себе Сиченя. Хуань со стоном падает на него, цепляясь губами за ключицы.       — Ха-а… С Новым годом, А-Чэн, — сбивчато посмеиваясь, поздравляет глава Лань.       — И тебя…       Оба лежат молча, переводя дыхание, пока Сичень не ощущает, какие до сих пор холодные ноги у Ваньиня. Он хмурится и поднимается, чтобы вытащить из-под них одеяло и укрыть главу Цзян.       — Никогда не думал, что буду читать нотации Саньду Шэншоу, но тебя учили, что зимой нужно носить более тёплую одежду, чем два слоя шёлка?       Цзян Чэн красиво изгибает бровь, насмешливо рассматривая недовольного возлюбленного.       — Ну прости, что спешил увидеть тебя.       Сичень тяжело вздыхает, понимая, что всё это может привести к ссоре, и выбирается из постели.       — Что, ты куда это? — Цзян Чэн садится, изумлённо наблюдая.       Лань Сичень не отвечает, скрываясь за ширмой. Там же загорается свеча, позволяя увидеть очертания его прекрасного тела. Ваньинь растерянно следит за каждым движением силуэта, пока тот накидывает ханьфу и натягивает штаны.       — Хуань! — нетерпеливо зовёт А-Чэн и получает в ответ тихое хихиканье.       Сичень показывается уже одетый, подходит ближе и кладёт на кромку кровати комплект чистых белоснежных одежд.       — Зачем? — прямо спрашивает Цзян Чэн, не очень-то довольный, что его вдруг заставляют одеваться.       — Во-первых, тебе нужно согреться; во-вторых, ты явно голоден, уверен, что за день ты так ничего и не съел нормально, — Лань Хуань смотрит в упор, ругая взрослого грозного главу Цзян так, словно отчитывал непослушного мальчишку. — Ну и в-третьих, всегда хотел посмотреть на тебя в одежде Гусу, — последний аргумент звучит тихо, сам Сичень опускает глаза на комплект.       — Я ведь уже носил вашу одежду на обучении, — припоминает Цзян Чэн, но всё-таки подтягивает ткань к себе ближе.       — Это было давно, — мягко улыбается Лань Хуань. Внутри становится тепло от того, что Ваньинь совсем не против.       Мужчина встаёт, чтобы приготовить стол. И не соблазняться лишний раз, а то так и не покормит А-Чэна.       Цзян Чэн предстаёт совсем другим, таким неожиданно нежным и совсем юным, что сердце защемляет от проникших в него чувств. Сичень не замечает, как его улыбка становится совершенно счастливой, а сам он невольно тянется просто обнять Ваньиня, прижать к себе, вдохнуть любимый аромат, потрогать волосы.       — Что с тобой?.. — шёпотом спрашивает Цзян Чэн, растерявшись такому количеству нежностей.       — Ничего, — бормочет Лань Сичень, крепче обнимая. — Просто люблю тебя. Такого…любого…понимаю, что каким бы ты ни был, меня ты делаешь счастливым всегда.       Ваньинь внимательно слушает, затаив дыхание. Это те слова, которых ему всегда не хватало и которые так неожиданно получили воплощение.       Сегодня можно быть самим собой, можно выпустить свою слабую сторону и обниматься, пока руки не занемеют. Год определённо начался намного лучше, чем предыдущие.       Цзян Чэн улыбается.