В унисон

Она танцует. Он задыхается. Давится изящностью движений, при помощи которых она убивает. Вся его кровь, бегущая по венам, разгорается яростным пламенем, когда клинок — ее клинок — в очередной раз звенит где-то вдалеке. Меч, что она не выпускала из рук душераздирающим скрежетом прорывает жилистую кожу, выпускает стоградусный пар прямо в лицо. Вся кровь, собранная на вскрытом мясе, обрамляет лицо и в ту же секунду обугливается. Испаряется. Будь воля, ее ладони впились бы в кровоточащий очерк и самостоятельно разорвали каждый кусочек исчезающей плоти. Леви понял это по взгляду. Мутному, но притягательно живому. Не такому, как у него. В ее глазах затаилось нечто бездонное, сверкающее и ясное. Также вальяжно опускается на землю и гордо вздымает голову, будто гордится тем, что выжила. Не кривится, в который раз пробегаясь взглядом по трупам, и понимающе вздыхает. Леви не скрывает своей заинтересованности. Открыто осматривает окровавленную рубашку, порванную где-то на талии. Теперь это не одежда, а половая тряпка, так старательно изуродованная титанами. И багровые пятна на ней больше не исчезают. Как розы; испускают свои бутоны и становятся лишь краше. Она держится прямо, как статуя. Не сгибается подобно фульгуриту от источающей боли открытых ран, из-за которых и была разорвана эта одежда. Потому что кучу раз чувствовала каково это — быть абсолютно ничем. — Не от рук титанов, так от собственной гордости сдохнуть хочешь? — Леви беспристрастно давит на самое больное, чтобы узреть жгучую ярость и ненависть из ее обескровленных уст. Но девушка пропускает смешок. В очередной раз обрывает попытку насладиться приливом эмоций, жестоко играющих на кончиках пальцев. И это никого не огорчает. Потому что вокруг них — горы трупов. Смердящих, гниющих и кричащих. До скрежета в зубах молящих спастись. Они вечность корчатся в предсмертной агонии, вызывая самообладание на дуэль. Аккерман опускается на одно колено и ножом-бабочкой усердно вырезает именной значок. Запах Смерти игрался на рецепторах, изничтожал сладость на кончике языка, старался призвать рвотный рефлекс. Леви искусно лавировал, вырывался из лап старухи, но оставлял огромный риск. Ожидал, когда Смерть разорвет и его стенки сосудов да нарисует кровью новую картину, которая обязана стать шедевром. Она снова и снова смотрит в лица своих товарищей, но больше не видит в них привитых особенностей. Все они выглядят абсолютно одинаково: синие, с закатанными глазами и пеной у рта. С оторванными конечностями, от которых остались лишь куски мяса и не обглоданные кости. Леви давится собственной ненавистью и смотрит ей в глаза. В них читается скорбь. Но на лице так и не дрогнул ни единый мускул. И кто же из них теперь монстр? — Капитан, вы боитесь Смерти? — вопрос, будто вырванный из контекста, сгорает в тишине также быстро, как и появляется. Но Леви улавливает секундное замешательство. — Да. — Я тоже. Он оставляет этот короткий диалог без комментариев, когда ноги улавливают дрожащую землю. Титан. Снова. Когда у обоих остается газа лишь на короткий миг да пара клинков. Из уст ненароком вырывается грудной рык, как у зверя. Им оставалось лишь сесть на лошадь да отправиться вдогонку. Но очередное препятствие обрывает нить надежды на спасение. И вместо нее остается лишь вера. Кровоточащая, ненасытная горем вера. Способная лишь на убийство, но никак не на выжидаемую добродетель. — Эй, у тебя осталось хоть немного газа? — он не говорит. Рычит, будто сражаясь со всей преисподней, и достает новые клинки. Она утвердительно кивает головой. — У меня почти закончился. Обруби ему сухожилия у ладоней, а после направляйся к шее, когда я его ослеплю. Будешь ожидать сигнала. Он ненавидел в ней абсолютно все, кроме малейшей частички характера. Она задавала слишком мало вопросов, с полуслова понимая Аккермана. Одновременно он и противился, осознавая, что она будто лезет ему в голову, но и ощущал удовлетворенность от скорости ее действий. Мужчина разрешает ей взлететь и слышит, как УПМ прорывает грубую кожу титана. Она подпрыгивает. И снова танцует. Хватает клинок, чуть не проламывая рукоять, пока тело совершает ненасытный оборот. И искусно раздирает сухожилие, не позволяя титану управлять своей ладонью. Кровь магмой брызжет прямо на исцарапанные щеки, вызывая у юной девы сквозное шипение. Но ни грамма отвращения. Чуть показавшаяся кость через огромное полотно мяса не сравнится со вспоротым животом ее сокомандников, из которого бесконечным потоком вываливался кишечник и бурая, почти что черная кровь. Завороженный изящностью, которая была сравнима лишь с грациозностью кошек, Леви слепо надвигается прямо к глазам титана, но с поразительной точностью пробивает их своим оружием. Дело остается лишь за ней, пока Леви отчаянно цепляется за близстоящее дерево и осознает — газа больше не осталось. И она выполняет свою миссию на пять баллов, будто вложив в последний замах всю свою ненависть и отвагу. Омерзительно красиво танцует над трупом, окропленная в его крови. И если бы не стечение обстоятельств, Леви готов поспорить, что она бы улыбнулась. Но не сейчас. Не в момент, когда их окружают ее мертвые дружки, чья кровь пропиталась в промерзлую землю и взрастила новые ростки гиблых цветов. — Где твоя лошадь? — его тон, холодный до мерзости, дает отрезвляющую пощечину. — Ее растоптал титан. — Садись сзади. Леви заставляет свою лошадь послушно остановиться, а нога показательно убирается со стремени. Она подходит не сразу. Взглядом обегает своих погибших товарищей и вздыхает. Прощается. Когда нога дотрагивается до стремени, она ощущает, как бок предательски ноет, а новый приток крови настолько силен, что прорывается сквозь рубашку, скрываясь за кожаным ремнем. Ей тяжело даже двинуться, но она гордо не говорит, принимая помощь такой, какой ее и предоставляют. А Леви делает вид, что и не замечает. — Только попробуй испачкать жилетку. — шипит он, и девушка усмехается, прижимаясь крепче, дабы не упасть. Ведь прекрасно знает, что не это заботит в данный момент капитана. — Если бдительность ослабишь, то с седла вылетишь. Она послушно кивает головой, пока слабость в очередной раз запутывает ее капилляры. Ощущает беспомощность и понимает, что конечности понемногу начинают неметь, а чертов холод вскоре становится лимитирующим фактором, угнетая ее жизнедеятельность. Вдыхает глубоко, словно находясь на грани смерти, и ощущает слабый аромат одеколона, исходящий от широкоплечего мужчины впереди. Его тело, в котором напряжен каждый мускул, впервые является пред ней не отталкивающей глыбой, а чем-то действительно теплым, укрывающим. — Они правы были. — ее голос теряется где-то под копытами лошади, но губы находятся в интимной близости от уха мужчины, из-за чего искаженные звуки все же доходят до него. — Вы не такой уж и противный. — Если силы на бред есть, значит точно выживешь. И она пропускает смешок. Всю остальную дорогу они ехали молча. Он так и не смог вспомнить, как начал следить за ее повадками. Эта девушка всегда казалась чем-то странным, необузданным и слишком живым. Филигранные движения успокаивали педантичность Аккермана, а легкая полуулыбка слишком злила. Она относилась к жизни чересчур просто, поставив на первое место свою никчемную гордость. И именно эту частичку ее души хотелось втоптать в грязь, раздавить и изничтожить, как она делала и с вниманием капитана, отбирая его на себя целиком и полностью. Забирала частички здравомыслия, обгладывая все его мироощущение. И черт бы ее побрал, но ноги сами завели на источник шума. Он открывает дубовую дверь и молится несуществующему Богу о том, чтобы эта никчемная конструкция не поддалась мозолистым ладоням. Но поддается. Взгляду предстает она. В глуповатой ночнушке, растрепанная, но что-то танцующая. И этот момент был единственным, когда она отрекла свою гордость. С каким-то азартом поворачивающаяся снова и снова, впервые выглядя как женщина, а не слепой ребенок. Когда она видит Аккермана, то смущенно приостанавливается. Присаживается на ледяную скамью и воссоздает вид неведения. Будто ничего и не произошло. — Продолжай. — хрип из уст выдает Аккермана с потрохами, но он и не скрывал своей заинтересованности. Лишь сел рядом и выжидающе посмотрел. — Это приказ. И она беспрекословно его выполняет. Зря. Ведь когда она танцует, он задыхается. Воссоздает плавные движения, и Леви видит в них что-то интимное, притягательное. Молчит и наблюдает. Смотрит на смущенные и робкие вздрагивания, которыми она одаривала только его. И Аккерман замечал их еще раньше этого момента. — Сама научилась? — он говорит это резко, но она ни дергается, ни сбивается. Все так же продолжает, пустив в тишину сдавленный смешок. — Мама заставляла, когда ей становилось хуже. Ее это вдохновляло. — Болела? — Кровь плохая была. И этот короткий диалог прерывается. В такой тихий момент хотелось просто насладиться обществом друг друга. В ее движениях, легкой полуулыбке и обходительности он видит смутно знакомый силуэт. Который теплился где-то около сердца. И может именно это послужило началом роковой ошибки. Того, от чего убегал Леви с самого начала? Привязанности. Не так ментальной, как физической. И осознание пришло только тогда, когда грубые пальцы проникли под край ночнушки, дотрагиваясь до легких изгибов самостоятельно, а не пожирающим взглядом. И холодные губы наконец почувствовали чье-то тепло, вырванное прямо из кричащего сердца и утопающего в необузданном чувстве. Он кусал ее губы, теплые до омерзения и влажные от его собственных ощущений. Его руки грубо хватали каждую ломанную линию, усаживая притягательно живое тело прямо на стол. Она молчит. Снова и снова коря его в неверности выбора. Но не сопротивляется. В нем пробудилась смесь желания и намерения, в которой Леви хотел ее утопить. На мимолетное мгновение он позволяет увидеть его страсть, огнем плещущую в уставших глазах. Аккерман предстает дьяволом, жаждущим завладеть столь непорочным телом. И в голове промелькнула мысль, о желании, чтобы какой-то ангел огородил ее от сущего Ада в виде льющейся от Леви похоти и страсти. Но не в этот раз. Не в этот момент, когда его губы снова и снова по-садистски заманивают ее уста в железную клетку из чувств и ощущений. Она та, кто превратил все его сны в сущий разврат. Поэтому Аккерман воплотит все это в реальность. Страсть понемногу затухала, воссоздавая менее дикие поцелуи, но стоило ей дотронуться до промокшей насквозь мужской рубашки, как щемящее чувство у сердца снова вспыхивало необъятным и яростным пламенем, сжигая их вместе со всем произошедшим. И сейчас, смотря на ее увядающее тело на больничной койке, Леви не может вспомнить момент, когда начал следить за ее повадками. Она смотрит куда-то сквозь него, ни разу так и не улыбнувшись с момента вылазки. Аккерман не считал дни ее пребывания здесь, потому что знал, что если начнет, то так и не сможет остановиться. До этого живой и полный амбиций взгляд с легкостью соревнуется в мертвенности с его собственным. Она больше не танцует. Потому что уже задохнулась. И только горящая внутри вера, спасшая их из той дрянной передряги, до сих пор держит ее на плаву. Вычерченные скулы в очередной раз дрожат при виде Аккермана, и сама она теперь реагирует на его присутствие по-другому. Менее ярко. Все так же холодно. Он принимает ее даже такой. Садится рядом и травит какие-то глупые язвительные шуточки. Но опухоль на сердце источала омерзительный ихор каждый раз, когда она, не в силах улыбнуться, лишь тихо хихикала ему прямо над ухом. По проволокам вен она пускала смертельный яд, расщепляющий каждый сантиметр его тела. Капитан не сопротивлялся. Ведь длительная мука в виде наблюдения за ее умирающим телом была куда страшнее самой Смерти. — Если так и продолжишь нагнетать и пессимистично терзать своими глупыми выдумками, то я заставлю тебя танцевать до тех пор, пока не сотрешь свои пятки в кровь. — он говорит это грубо в силу своего характера, но она привыкла к подобному, вычитывая в этих словах нотки заботы. — Переливание... Крови... Редко когда имеет успех. — она твердит это медленно и тихо, разжевывая каждое слово. И Леви прекрасно знал это и без нее. Если бы не ее гордость, с которой она прятала свои раны, ее бы можно было спасти. А сейчас все держится на никчемной вере. И он это понимает. Но все равно отдает себя последней надежде без остатка. Пока с ее уст не вырывается эта треклятая фраза: — Я больше ее не боюсь.