Сотри с губ моих

Если коснуться ладонью солнечного луча, который так ярко падает на белые стены спальни поутру, то, несомненно, кожа приобретает приятный розоватый оттенок. Все сосуды словно подсвечиваются изнутри ласковым светом, и именно в этот момент ты чувствуешь, что ты жив. В кисти руки пылает жизнь, о чём говорит подвижность длинных и тонких пальцев. В голову лениво тянутся мысли о совершенстве механизма, спрятанном под кожей и жилами – совершенное созерцание, скрашенное умиротворённым началом дня. Спокойное утро. Вероятно, если бы Маттиас был в силах изменять давние традиции, то он бы изменил традицию каждый вечер перед сном желать «спокойной ночи». Вместо этого он бы желал «спокойного утра», чтобы, когда его близкий просыпался, то всё было бы в точности так же тихо и мирно, как это было в тот момент, когда все ложились спать. Маттиасу всегда казалось, что пожелание «доброго утра» поутру – слишком запоздалое желание, ведь утро уже наступило, и ничего изменить уже нельзя. Уставившись в светлое окно невидящим взглядом, Маттиас улыбнулся новому дню и запаху манной каши с маслом с маленькой кухни. Время было почти восемь, и он отлично понимал, что в отличие от него самого, его мать уже давно на ногах: готовит завтрак, собирается на работу, пишет письмо отцу. Никогда она не врывалась в комнату сына – знала, что тот встанет сам по будильнику, сам найдёт что надеть и спустится уже настолько же абсолютно готовым к выходу, насколько и абсолютно голодным. Оглядев привычную белую комнату вокруг, Маттиас откинул толстое ватное одеяло и, встав с кровати, посмотрелся в зеркало, висящее на голой стене справа от его спального места. Он внимательно осмотрел своё уже полностью проснувшееся лицо, взъерошенные волосы и крепкое сухое тело, а затем углубился взглядом в комнату по ту сторону зеркальной поверхности. Ему нравилось разглядывать все те же вещи в отражении, что наполняли комнату в действительности. Его ум всегда терзал вопрос: если зеркало стоит напротив конкретного участка помещения, то как же это возможно, что в отражении есть все те предметы мебели, которые стоят дальше? Маттиас продолжал смещаться к границе зеркальной глади, упирался взглядом в край и всё равно видел комнату всё дальше и всё шире. Несмотря на скромность обстановки внутри комнаты, в солнечный день здесь бывало очень приятно читать газету с чашкой зелёного чая, как это часто делала Аврора, мать Маттиаса; или же строчить мелким почерком очередной школьный доклад, сидя за столом. Спальня, она же и гостиная, не имела обоев или каких-либо других настенных украшений, помимо тикающих часов и того самого прямоугольного длинного зеркала. По углам одной стены стояла пара шифоньеров, а посередине – письменный стол с одним единственным ящичком, закрывающимся на ключ. К столу Маттиас вышел, как обычно, спустя десять минут после подъёма. Остывающая каша в белой неглубокой тарелке с маслом-солнышком посередине уже не манила так сильно, как это было четверть часа назад. Запах всегда сильнее будоражит, чем общий вид чего-либо. Тут же еле заметно играло немецкое радио с прорывающимися время от времени помехами. – Матти, я оставила несколько документов от разных учебных заведений на тумбе в прихожей, – Аврора одним движением перегнулась через стол и выключила шумящую пластиковую коробку. – Пора бы серьёзно задуматься об обучении в юридическом колледже. Мы с отцом очень надеемся на тебя. – Он писал? – Маттиас взял хлопчатобумажное полотенце и постелил его на свои колени, чтобы не запачкать единственные школьные штаны. – Да, интересовался твоими успехами. Он обеспокоен перспективой изучения тобой только одних иностранных языков. Хочет, чтобы ты шёл по его стопам, – эти слова она уже кричала из коридора, накидывая наспех бежевое пальто. – Я посмотрю документы, – так же громко сказал Маттиас, надеясь, что его хорошо слышно. – Мам, скажи… – Что, дорогой? – Аврора резко вошла назад в кухню, чтобы забрать кожаные перчатки с тумбы у окна. – Почему снова играет немецкая станция? Ты же не любишь это всё, – Маттиас хотел сказать, что его мать не любит Германию, но вовремя смог исправиться. Он помнил, что мама не любила не столько музыку оттуда, сколько всё связанное с этой страной в целом. По её тяжелому вздоху было понятно, что ей тяжело, и из-за этого не хочется говорить настоящую причину. – Не хочу, чтобы ты забыл родной язык, – держа в одной руке пару перчаток, Аврора ласково поцеловала сына в щёку, оставляя еле заметный отпечаток розовой помады на коже. Чуть помедлив, она снова включила радио. Маттиас видел, как в нерешительности дрогнули пальцы его матери. Он молчаливо наблюдал, как она выходит в коридор, торопливо натягивает холодные сапоги и закрывает за собой дверь на ключ. После разговора об отце и карьере юриста аппетит резко пропал. Маттиас через силу затолкал в рот кашу, проглотил образовавшиеся комки и тут же помыл за собой тарелку. Ему хотелось поскорее заполнить первое попавшееся заявление о приёме в колледж – не важно в какой именно. Матти никогда не хотел быть юристом, не хотел иметь что-то общее с отцом, который так и не приехал за ним с матерью из Германии. Он делал то, что, ему казалось, был должен делать – облегчить жизнь матери и стать тем, кто поможет им вдвоём улучшить финансовое положение в будущем. Вряд ли кто-то из школьных учителей мог упрекнуть его в незнании права или других смежных предметов. Однако к концу той весны Маттиас понял окончательно, что делает всё это совсем не для себя, а для любимой матери. Его же желание стать однажды переводчиком художественной литературы должно было испариться, чтобы не мешать осуществлению совсем другой мечты, мечты его родителей об успешном сыне-юристе с собственным кабинетом в центре столицы. Твёрдыми шагами он прошёл к тумбе в прихожей, сгрёб в охапку конверты, пропахшие сыростью улицы и почтового ящика, и отнёс на стол в гостиной. В основном это были конверты с набором бланков заявлений и списками требований из однотипных местных колледжей, какие бывают в каждом более или менее крупном городе. В выборе места обучения, к счастью, Маттиаса никто не ограничивал. По подсчётам отца сбережений должно было хватить на обучение в любом из этих учреждений. Юноша отобрал для себя два конверта с более-менее приличными названиями колледжей. Выбор пал на них совсем не из-за каких-то исключительных предложений в программе обучения. Совсем наоборот: программы были абсолютно классическими, педагогические составы посредственные, а здания, скорее всего, не имели косметического ремонта в действительности. Их главным преимуществом было их расположение – сравнительно близкое к дому, всего лишь полтора часа езды до него. Матти не сразу заметил, что к одному из выбранных конвертов к задней его части приклеился ещё один, намного меньший по размеру. Первая мысль о том, что лучше оставить письмо до прихода матери, отошла на задний план. К его великому сожалению, без потери лицевой части отодрать конверт не вышло, а строчки «от кого» и «кому» остались приклеенными к пакету документов одного из колледжей, и прочитать их было невозможно. Само же содержимое в виде желтоватого листа бумаги осталось целым – это была первая осязаемая весточка от отца за шесть лет. Дрожащими пальцами он развернул листок и пробежался взглядом по крупному почерку. Внимание приковала подпись в самом конце, которая никак не могла принадлежать отцу. «Буду ждать, Эдер»