1.
29 октября 2020 г., 11:33
В самом начале Хайен новенький и целый. Джаггернаут, как только его видит, сразу говорит — вместо приветствия:
— Тебе кранты. Слишком ухоженный. «Картинка».
Говорит веско, с удовлетворением, будто смачно сплевывает. Толпа любит смотреть, как таким ломают кости. А вот болеть за таких — не очень. Имечко опять же — язык сломать, прожевать, да выплюнуть.
Доберман хмыкает, будто подтверждает — не жилец. Уходит, хромая, к своей койке, ложится и отворачивается, вроде как — глаза б его не смотрели. Металлический запах незажившей раны шлейфом тянется следом, расплескивается по серому линялому покрывалу.
Хайен подаётся было вперёд на запах чужой слабости как гончая по струне, бог знает ведомый каким диким инстинктом, но наталкивается на взгляд Джагеррнаута и сникает.
Доберману с его смазливой мордашкой поначалу тоже приходилось несладко. Сейчас зрители его любят. За то, как симпатичный худощавый парень умеет красиво одним ударом рассечь противника от шеи до паха, выпотрошить будто свинью, мимоходом, даже не сбив дыхания. Или взлететь белкой по спине трёхметрового «титана», цепляясь за горбатую броню экзоскелета, и прострелить пилоту голову так, чтоб пуля вошла в затылок и выскочила в ореоле крови, мозгов и битого стекла точнёхонько из глазницы.
Хайен знает, потому что изучал досье. Друзья — всего лишь враги, сокрытые в тени. Закон арены. Понять врага — залог выживания. Но страха нет — даже перед Доберманом. Хайен ещё не совсем знает, что это такое. Последнее поколение гладиаторов — его поколение — прошло конечное форматирование всего три месяца назад. Чип памяти забит оружием, тактическими приёмами, картами и медициной. Про эмоции нет ни слова. Эмоции — дело наживное. И что он чувствует сейчас, облитый презрением, как помоями из ведра, Хайен до конца не решил.
— Очень здорово, — сообщает он на всякий случай в спину Доберману, — познакомиться со всеми.
— Брось трепаться. Иди сюда, — доносится из угла бокса, и Хайен замечает худого мужчину с серым лицом, будто украденным у мертвеца. Ссутулившись на низкой табуретке, он неторопливо протирает промасленной тряпкой разложенные на полу перед ним шестерни и выглядит так, будто сам удивлён, что заговорил.
— Я — Сова. Старший здесь. А ты, значит, наша подмога на этот сезон.
Сова пахнет не кровью, а бензином и машинным маслом. Небрежно брошенная гайка слишком громко бьётся об бетон. Хайен сбрасывает напряжение рецепторов до пятидесяти процентов и гасит боевой режим.
— Не подмога, а камень на шее, — отчетливо роняет из своего угла Доберман.
— Твоя шея сломается — никто не заплачет, — спокойно бубнит Сова, не поднимая головы. — Держись рядом. Я помогу обжиться, прикрою в общем, если что.
Заунывный голос не меняет интонации ни на йоту, и проходит целое мгновение, прежде чем Хайен соображает, что последнее — это уже для него.
— Понял, буду рядом, — обещает он.
Сова не отвечает, водит тряпкой по тусклой железке. Нужное обещание — выполненное обещание. А выжить нужно любому, если только не идиот.
— Устраивайся где хочешь, где место свободное. Драки не затевай и сам зря не выпячивайся. Верти головой по сторонам и запоминай. Если что — спрашивай. Ты ж так — на вид человек, а внутри — болванка одна. Я за двадцать лет насмотрелся. Приходят. Молчат. Пялятся. А потом уже начинает на них жизнь наматываться. Ты фишку себе выбрал уже?
Хайен качает головой и на всякий случай улыбается. Боевой режим неактивен — к одномоментной атаке он не готов и нарываться сейчас не стоит. К тому же ничего Хайен не выбирал. Ни хозяина, ни команды, ни каких-то там фишек — кто купил, за того и будет драться. Но зарубку в памяти ставит — спросить. На будущее.
