Падение неизбежно

Бродяга никогда на браслетника, ещё-одного-из-золотой-клетки, дружка Икара, ослепляюще-белого до рези в глазах, не иначе как с ненавистью не смотрел. Просто не был способен. Бродяга отнюдь не был копией Музы — внеземного мечтательного существа, готового пойти с выхоленным гением хоть на край света, хоть до самих звёзд. Бродяга не верил во что бы то ни было между ними; сестрёнка дышала влюблённостью и полётом, вот только Икар не отвечал ей ничем хоть отдалённо похожим: он был просто чужой пешкой, слишком искусственный и неестественный среди изгоев. Равно как и второй верный цепной пёс их Правителя, Брут, золотой мальчик с проклятым именем, — настолько же до омерзения, до пятен перед глазами и звериной злобы ненастоящий. Бродяга отвернулся от браслетника, ощущая презрение кипящим в собственной крови; если Икар таскался за Музой и что-то доказывал ей, едва не размахивая руками (ну надо же, эти идеальные куклы способны хотя и самую малость терять контроль), то Брут почему-то всё плёлся за ним — вопреки желанию и угрозе Бродяги засадить нож ему в спину или перегрызть глотку. С каждым днём он почему-то… как будто становился всё тоньше, а на лице проступали почти незаметные мелкие морщины — вероятно, это было лишь следствие каких-нибудь экспериментов в институте или столь редких для него неудач на любовном фронте, Бродяге было плевать. — Мне плевать на тебя, запомни это, чёртов Иуда, и не приближайся к лагерю, если тебе дорога жизнь. — Моё имя Брут, — белоснежный костюм был испачкан двумя полосами грязи, проходящими от рубашки до брюк; браслетник резко вцепился в его запястье, загнанно дыша: конечно же, ведь он упрямо, почти беспрерывно бежал за Бродягой до самого леса, не зная, что сам устремляется в западню. Бард наказал им всем оставаться в пределах лагеря к полудню и исполнять всё, что бы он ни потребовал. Бард — что было совершенно невообразимо для него — сам убедил изгоев, наименее враждебно расположенных к Полису, пойти в город и оставаться там, объясняя это какой-то чрезвычайной опасностью; Бродяга долго с ним спорил, а затем просто ушёл прочь, не примиряясь с пошатнувшимися убеждениями их лидера: они находились бок о бок с опасностями всю их жизнь, и прятаться под Куполом вместе с браслетниками всегда было тождественно трусости. Однако теперь его миссией было разделаться с увязавшимся за ним, для чего вернее всего было оказаться с ним один на один. …за прикосновение, коих не терпел ни от кого, кроме только нескольких человек, включая сестру и Барда, Бродяга ударил его между глаз и затем снова, в челюсть; безупречная картинка немного разрушилась, но — Бродяга сам в неверии застыл всего на секунду — тот вовсе не среагировал, а просто принял удар. И ещё один. Сплюнул на землю кровь. Поднял руки вперёд ладонями — словно сдаваясь. Приглашая к сотрудничеству, но Бродяга только рассмеялся: тот тоже был хитёр и наверняка припас какую-нибудь возможность его убить. Или подобраться к их центру. Или… — Я безоружен, и я не трогаю тебя, ладно? Не прикасаюсь. Просто послушай. Я… — Мне. На тебя. Плевать, — процедил каждое слово в лицо, искривлённое ещё не сошедшей на нет болью от недавних ударов. — Если ты продолжишь преследовать меня, я забуду о намерении не расстраивать Музу, потому что из-за твоей смерти здесь, на Окраинах, огорчится её драгоценный Икар, и уничтожу тебя. «…или погибну сам» — вызовом читалось в ярких синих, как бесконечное небо над ними, глазах всего долю секунды. Бродяга наверняка знал, что умрёт в какой-нибудь схватке или сопротивлении, если это будет единственным выходом остаться верным тому, что ему дорого, и защитить это. Брут был нескольким выше и к тому же довольно силён, понимал Бродяга, и шансы расправиться с ним навсегда составляли… может быть, шестьдесят на сорок. Их противостояние длилось вот уже несколько месяцев. И если всего-то неделями ранее в глазах Брута горел похожий огонь, что делало их равными друг другу, если тогда они несколько раз, сцепившись, по-настоящему дрались и Бродяга вовсе не уходил в лагерь совершенно невредимым и победителем — теперь Брут только волочился за ним хвостом, что разыгрывающий влюблённость Икар за его наивной подругой. Только этот браслетник не знал о любви ничего. — Дай мне сказать… — Так ты готов к унижению, верно ведь, ради цели? — Бродяга как будто был опьянён, но в то же время предельно сконцентрирован и точен. — Тогда стань на колени или убирайся отсюда прочь — или я действительно тебя… Когда Брут, только мгновение как-то слишком… пронзительно вглядываясь в синее перед ним, молча опустился на одно колено, Бродяга разом растерял всю свою непримиримость и ярость — настолько был растерян, ошеломлён. Браслетник играл с высочайшим мастерством или… Браслетник запрокинул голову к небу и словно исполнился ненависти к чему-то. (Бродяге очень хотелось бы знать, стоял ли тот вот так на коленях, теряя свои ослепительность и совершенство, хотя бы раз, или ради него было сделано немыслимое исключение из правил) (Бродяга со злостью на самого себя сдержал внезапный порыв опуститься рядом, чтобы восстановить их равенство, которое не должно было нарушаться) — Вы все в опасности, — тот зачастил, словно боясь не успеть, до сих пор не поднимаясь, не выравниваясь, продолжая стоять словно бы пригвождённым. — Мы говорили с Правителем, совместно проводили исследование, и точность наших расчётов безоговорочна. Вероятнее всего, вы просто погибнете до одного, если только не переберётесь под Купол незамедлительно. Небо слишком синее — по нашим предположениям, это такой цветовой эффект, возникающий перед… Последнюю фразу Бродяга не понял и вовсе, но и без неё вся эта речь не стала сколько-нибудь логичной и больше походящей на правду. — Почему я должен верить тебе только на слово? Почему ты не идёшь к Барду, не ищешь его, если ваш добросердечный Правитель якобы решил позаботиться о нас всех спустя столько лет? Или… может быть, это всего-то бесхитростная попытка сделать из нас таких же псов, заковав в ваши браслеты и подчинив всех одной системе? А ведь Бард на самом деле высказывал нечто подобное — продолжительно, мрачно, почти трагично, словно знал об этом и сам. Вполне вероятно, что браслетник успел добраться и до него (но каким образом ему удалось убедить его в этом?), а теперь желал склонить к необходимому для правительства Полиса решению и главаря стаи волков, в полной мере осознавая, что Бродяга никогда не позволит нацепить себе на запястье подавляющий металлический механизм. — Нет, это не… — Брут в замешательстве опроверг. — Да, вам выдали бы браслеты, но… возможно ведь было бы придумать что-либо: ваш лидер, Бард, мог бы вступить с Правителем в переговоры — или что угодно… Вашей жизни здесь грозит огромная опасность, опасность, не исходящая от нас. Бродяга на одну секунду поднял голову к солнцу; красное отчётливо преломлялось в синем, и Брут очень крупно вздрогнул, словно от болезни или неконтролируемого страха, рука в перепачканном белом почти коснулась края куртки изгоя, изломанным движением потянулась и упала вниз. Всё это вместе казалось абсурдным, бессмысленным, ненастоящим, равно же как и сам Брут… почему-то теперь чуть меньше похожий на созданную властью марионетку. Но странный блеск в зеленовато-серых глазах едва ли мог быть абсолютной фальшивкой. Бродяга поёжился от внезапного холода и почти сделал шаг, чтобы присесть и покончить с этим нелепым коленопреклонением, выдуманным им же самим. Бродяга вновь посмотрел наверх, потому что и сам Брут смотрел туда не отрываясь. На синем полотне одно за другим загорались уродливые красные пятна. Синий становится красным, в смятении подумал он. Смотреть было больно, словно в глаза вдавливали осколки стекла. Спустя мгновение Бродяга отшатнулся, почти затрясся, зажмурился сквозь слёзы — на секунду ему показалось, что он ослеп и теперь навсегда останется здесь, около леса, вдали от их расположения. Бродяга до крови прокусил губу, он всё-таки коротко вскрикнул — не понимая совершенно ничего, только задыхаясь, только падая, только… Чужие тёплые руки перехватили его ладони. Помогли подняться, удержаться здесь. Мягко провели по сомкнутым векам, зачем-то погладили щёки и скулы так, что от этого стало только во сто крат больнее. — Смотри на меня, — осторожно, негромко, словно боясь ненароком разрушить что-то, что ещё не было мертво. — Тихо, это не больно, больно только смотреть на небо, но нам нужно уйти отсюда. Бродяга слепо ощупал плечи браслетника, сам механически потянулся к его лицу. Тот… обнял его? Бродяга вывернулся прочь, долго кашлял, практически потерял равновесие, но руки подхватили его снова, и сил после сожжения глаз — Бродяга так это чувствовал — хватало только на то, чтобы сипло выговорить: — Что ты сделал со мной? — и снова толкнуть его от себя. Снова оказаться ничтожным, жалким и слабым, снова… — Мир снова начинает разрушаться, — Брут удерживал его за плечи, настойчиво подталкивал уходить. — Мы когда в открытом небе были с Икаром поочерёдно несколько раз — увидели эти красные вспышки ещё раньше, но только на высоте, а потом начали это наблюдать и пришли с этим к Правителю. — Ваш Правитель… — Не говори ничего, просто молчи, — они прошли ещё несколько метров, и Бродяга всё ещё не был способен открыть глаза, а потому вынужден был хвататься за него как за единственную осязаемую точку опоры; Брут говорил ему идти быстрее, но скоро до лагеря останется всего ничего, а там, среди близких ему волков, он наберётся сил, снова посмотрит вокруг себя, а браслетника, ухитрившегося ранить Бродягу не прикасаясь, с его сказочками о Полисе и гибели мира они больше не выпустят, едва только увидев в теперешнем состоянии их двоих. И всё-таки ему было немного теплее и легче, когда Брут держал и направлял его, как будто перенимая, беря на себя часть общей боли и слабости. Перед плотно зажмуренными глазами всё ещё стоял тот самый жуткий красный огонь. — Правитель был в высшей степени недоволен… но не суть важно, в конце концов он детально рассказал нам о катастрофе, случившейся с миром много лет назад. Он её пережил. — Мне пле… — Да посмотри ты вокруг! — Брут, не выдержав, встряхнул его, больно впился пальцами в горло — Бродяга увидел его: глаза почему-то до прозрачности выцвели, почти побелели, были полузакрыты; они странно и яростно не отпускали друг друга, но вокруг них не было никого, а земля под ногами словно бы покрылась сетью трещин. — Всё повторяется. Под открытым небом не выжить — только если укрыться, но ведь потом, может статься, всё будет уничтожено. Алые тени касались поверхности земли. Бродяга вырвался, выпутался из сцепленных рук и преодолел оставшееся расстояние, насколько хватило скорости, но наткнулся только на опустение и брошенные палатки и вещи. Остатки от костра, разожжённого только вчера. Рядом с ними нашёл неподвижное тело. Один из его волков. Одногодка, почти равный ему по силе, почти настолько же заслуживший лидерство в стае. Они… они все практически только что были здесь. Кажется, сейчас он готов был поверить во все эти бессмысленные слова, сейчас он готов был… — Где они все? — хрипло, словно после долгого сна. — Почему… почему он мёртв? — Я не знаю, — Брут оказался за его спиной и вжался в плечи, точно и сам пытался удержаться на ногах. — Скорее всего, Икару удалось увести их… По крайней мере, он хотел увести в Полис Музу, а она вряд ли ушла бы с ним одна. Когда это началось, — он на секунду бросил взгляд на посветлевшее небо, — ни у кого из вас не должно было больше остаться ни выбора, ни недоверия к нашим словам. — Или они убиты вашими псами, атаковавшими без объявления, а тебе всё-таки удалось переиграть меня. — Посмотри на меня, — снова оказываясь совсем близко, лицом к лицу. — Я тебе не враг, я… я хочу тебя защитить. Купол должен выдержать, и когда очень скоро — а согласно нашим вычислениям первая волна самая короткая, но она не единственная, — всё это случится вновь, жители города останутся в безопасности. Купол — это защита, и браслеты — первостепенно такая же защита, как и он; их влияние на эмоциональный фон — это лишь способ убрать внутреннюю боль, тревогу, дискомфорт, ненависть, страх, злость, раздражение, а что касается того, что каким-то образом они подавляют вообще всё, то я не создавал их, чтобы об этом говорить. Бродяга непроизвольно потянулся к металлической полоске, ощупал её — она казалась очень нагревшейся с внутренней стороны и настолько же холодной с другой. Брут всматривался в его лицо с каким-то решительным ожиданием. — Почему ты избрал объектом своей защиты меня, если твои слова истинны, браслетник? Брут ничего не ответил — только вырвал руку и сам протянул её, без единого слова предлагая совершить выбор. Небо над их головами снова сменило оттенок.

______________

К вечеру положение в Полисе стало чрезвычайным: по телевидению говорили только о повторившейся катастрофе, с центральных каналов на жителей смотрело сосредоточенное и помрачневшее лицо Правителя, часто мелькали репортажи Деметры с разных уголков города, в каждой квартире был зажжён свет, и, кажется, ни один человек не спал. На Куполе одна за другой появлялись длинные ветвящиеся трещины — никто не брался предсказать, что случится, если он не выдержит внешнего воздействия, и никто не был способен ответить, что происходит в лагере изгоев, если, что практически невероятно, он до сих пор уцелел. В браслетах многих горожан случались перебои: Брут стал гораздо менее спокойным и рассудительным и на повышенных тонах говорил с кем-то, кого называл Лией, то садясь за стол, то почти вскакивая и с грохотом отодвигая его от себя. — …я не знаю, вернулся ли он. Меня видели… Нет, я возвращался не с ним. Мне неизвестно, может ли он быть у Правителя. Успокойся, пожалуйста. Скоро всё прояснится. В конце концов Брут слишком потерянно для того, кем он был, опустился рядом с Бродягой, сжавшимся в углу широкого белого дивана. Наверняка браслет был отключён совсем, понял тот, когда плечи Брута начали трястись, а лицо исчезло в ладонях. Он не всхлипывал, не плакал или смеялся, но и без того казался совсем лишившимся сил. Ведь он кое-как довёл Бродягу до края Купола и проделал этот путь сам, несмотря на снова нахлынувшее ослепляющее красное сияние без единого синего просвета, и хотя браслет сколько-то притуплял физическую боль… Бродяга, не вполне осознавая этого, придвинулся к нему ближе. Уткнулся куда-то между шеей и плечом, не чувствуя, нисколько не представляя, горит ли их лагерь, ещё ли дымится в темноте или простирается выжженной ядом пустыней. — Она… она же с ним? — вжимаясь ещё сильнее. — Ты говорил, он должен был привести их. — Икар был полностью захвачен идеей увести Музу сюда. Только Лия по-прежнему ждёт его, но он может быть у Правителя или на каком-нибудь экстренном выпуске. В конце концов, именно Икар первым заметил те огни и он сотворил эти крылья. Но… без неё он едва ли вернулся бы, — резко развернувшись, притягивая ещё ближе. Не отпуская — или словно пытаясь убедить самого себя в том, что перед ним тот, кого всё ещё не удавалось найти; Бродяга не знал, что из этого было истинно, и в отношении самого себя. — А Муза слишком ненавидела всё, что не является свободой и высотой, чтобы пойти за ним. — Будто ты сам не ненавидел, — неощутимо целуя куда-то в висок. — Но ты здесь. — Я хотел найти её… не потерять их всех, — чуть отстраняясь, чтобы иметь возможность смотреть в глаза. — В лагере было пусто. Но я не обыскал всё и везде, хотя должен был сделать это, и плевать на небо, которое… — В Полисе куда более безопасно и куда больше источников информации. Если что-нибудь прояснится… — От этого… в небе — ведь можно не умереть? — Бродяга не переставал думать о единственном, кого он увидел среди своих. — Правитель и его поколение пережили это, тогда как многие умерли, и… большего я не знаю. Каким-то образом грань между искусственным золотым мальчиком и тем, кого Бродяга видел последние несколько часов, совершенно размылась — но, хоть браслет, переставший функционировать бесперебойно, больше не помогал чувствовать менее остро, Бродяга всё равно смотрел на блестящий кусок металла с отчётливым отвращением. Глаза всё ещё горели и слезились, и хотелось только уснуть здесь, забыв обо всём, и не возвращаться в этот безумный день. Никогда. Брут вновь говорил с неизвестной Бродяге Лией, вдруг оказавшейся невестой Икара (Бродяга только зло фыркнул, нахмурился, узнав об этом), в одной из соседних комнат. Кажется, убеждал в чём-то, в чём совсем не был уверен сам; почти собрался поехать к ней, но прервал себя на полуслове. Вернулся, притащив с собой плед и чашку чего-то горячего, едва не силой втиснув её Бродяге в руки; не слишком успешно скрыл нервную дрожь, прошёл вдоль дивана несколько раз и мгновенно подался вперёд, когда умная система дома автоматически переключила телевизор на очередной выпуск экстренных новостей. Бродяга вгляделся в светящийся экран вместе с ним. Дроны-собиратели, как именовала странные высокотехнические устройства вроде летающих роботов телеведущая, возвращались в Полис с различного рода обнаруженными и захваченными предметами, среди которых можно было различить клочья ткани, одежды, брошенные приспособления для питания или жизни очевидно низкого качества, несколько мёртвых тел. Всё это фиксировалось и собиралось в воздухонепроницаемые контейнеры ещё за пределами Купола, чтобы ничего не проникло внутрь, в атмосферу. Дроны-искатели, по сути своей функционирующие только как камеры, в недавнем времени вернулись назад (однако несколько из них были уничтожены) и транслировали на канал полученные записи: всё вокруг было пусто, безжизненно, словно выжжено, лагерь изгоев по-прежнему выглядел уничтоженным или навсегда оставленным, а редкие кадры самого неба отражали непрерывное чёрное с красным зарево и столбы мерцающей пыли, поднимающиеся от самой земли до звёзд. — Всё выглядит так, словно там, за Куполом, не способно спастись ни одно существо, — отстранённо сказал Бродяга, непроизвольно дёргая ногой и глядя в одну точку остекленевшим взглядом. — Существует большая вероятность, что так и есть, — Брут мягко тронул его колено, останавливая. — Если бы дроны обнаружили живых, они бы среагировали на это в точности так же, просто захватив и доставив их к Куполу. Они же изначально запрограммированы именно так, на живых существ, только животных, и, насколько мне сейчас это известно, изменение в коде их действия привело к их восприятию в том числе и людей. Вот почему многое из того, что они приносят, так или иначе связано с человеческой деятельностью и жизнью, а что-либо мёртвое они могут не распознавать. Конечно, ещё не исследована вся территория, но что касается вашего лагеря… Бродяга резко зажмурился — перед глазами снова горело то самое убивающее, красное. Ладонь накрыла ладонь, но это едва ли стало спасением. — То есть могли умереть и мы? Мы с тобой, — он покачнулся, подавшись вперёд; телевизор перестал его сколько-нибудь интересовать. — Мы же были за Полисом, когда всё началось. Ты на самом деле был столь неосторожен… — Я… правда испугался тех изменений, — Брут почему-то первым закрылся, спрятал лицо. — Но нам ничего не грозило, только поражение глаз, если смотреть наверх, однако оно, кажется, временно. У тебя всё прошло? — Да… практически, — почти отмахиваясь от вопроса. — Но небо могло загореться и раньше. И тогда ты никогда не вернулся бы в свой город, браслетник. Привычное обращение — именно теперь — слишком резало слух, заставляя браслет слабо греться, точно бы Брут смел надеяться, что… — Оно не могло загореться. — Ты говоришь это так, будто… Накопившееся раздражение взяло верх, почти накрыв волной и легко преодолев ничтожное сопротивление. — Да оно не должно было в тот момент! — …как будто тебе заранее было известно. То есть ты знал, когда… Брут сорвался с дивана, пронёсся по просторной комнате почти вихрем, неловко замер на прежнем месте и отрывисто, лающе засмеялся. Удар пришёлся куда-то в солнечное сплетение, затем смазанный в шею — Брут молниеносно остановил Бродягу, словно бы возжелавшего расправиться с ним. Снова. Умный дом отреагировал незамедлительно: ещё один дрон, очевидно, для домашнего пользования, немедленно завис в воздухе, бездушным металлическим голосом требуя «гражданина» «прекратить акт насилия» и затем «проследовать к Правителю для определения статуса». Брут севшим бесконечно уставшим голосом обратился к роботу как к Ариадне и назвал какую-то последовательность слогов. В один миг всё прекратилось. Брут поднял глаза: очень отчётливо ощутил, что Бродяга никогда больше не посмотрит на того, кто он есть, не иначе как с ненавистью. Брут обессиленно рухнул обратно на диван. Перед глазами до сих пор мелькали те ужасные красные пятна. — Мы просчитали всё только приблизительно. Было известно время, но у нас не было никаких доказательств, чтобы знать, что этот результат безошибочен. — Твоё имя действительно подходит тебе, — Бродяга подлетел к нему рывком, зло и с необъяснимой для него горечью всматриваясь в побледневшее лицо. Снова хотелось… уничтожить, и всё, что он мог… ощущать, не имело никакого значения. — Иуда, Брут, поцелуй, или нож в спину, или тайное знание о гибнущем мире… да какая к чёрту разница, как. Если Икар с кем-нибудь из изгоев действительно не вернулся в Полис, то там, вне защитной полусферы Купола, мёртвыми остались все до одного, кто был ему близок. — Там осталось множество людей, о которых вы никогда не… Брут вцепился ему в плечи, горло, он выглядел готовым к очередной схватке и — одновременно — более не способным сопротивляться. — Они все были извещены! Бард приходил сюда, к Правителю, если тебе это неизвестно; они говорили, и какая-то часть ваших пришла сюда раньше… а другая часть упрямо осталась в лагере. Мы дали вам выбор… К тому же я пытался сказать об этом тебе лично не один день. — Вы знали, что выберет большинство, — в потемневших синих глазах всё ещё сохранялась жёсткость и непримиримая ярость: на Брута, Правителя, Барда, тайно вступившего с ним в переговоры, но не сумевшего спасти каждого, кого он мог бы спасти, на себя, что оказался здесь заперт, ничего не зная о немногочисленных близких людях, на весь мир. На огненно-красное небо, которое… убивало? Просто падало вниз? — И вы предпочли доставлять сюда, к Полису, мёртвых, чем тех, кто несколько часов назад ещё оставался жив. — Это было не моим решением, — вновь опуская голову. Выгибаясь, словно в приступе исступлённой боли. Бездумно глядя куда-то в одну точку. — Правитель неоднократно говорил о том, что вплоть до самой катастрофы в Полис должны приходить добровольно. Что у этих людей может быть оружие, и они ни за что не наденут браслеты по собственной воле, и они полны ненависти к нам, и что принудительное перемещение сотен изгоев внутрь Купола может грозить даже вооружённым конфликтом или разрушением городской структуры. «Я не был с этим согласен», — отчётливо читалось в почему-то слезящихся глазах. — Я знал, что почти никто из вас не поверит в это, не поверит даже словам вашего лидера. Так и случилось, когда к нам пришли только пару десятков человек. Я прекрасно знал, что ты останешься на Окраинах… — Бард говорил что-то об опасности, но я перестал этому внимать, как только он завёл разговор о предлагаемых нам цепях. — Это просто глупость и безрассудство, — Брут совсем легко коснулся чужих плеч, показывая, что его агрессии почти не осталось. — Это свобода, когда можешь выбирать между подчинением, полной потерей себя и смертью тем, кем являешься, там, где твоё место и дом. Я просто поверил твоей лжи, предатель, о том, что сестра, Бард и все они — здесь, под Куполом. Брут не говорил ничего. Ни того, что сегодня он выбрался из Полиса, примерно подгадав время первой вспышки, чтобы доказать правдивость своих слов, но не иметь неосторожности погибнуть; ни того, что при виде мёртвого тела изгоя его захлестнула волна душащего страха и понимания, что им обоим могло грозить что-то гораздо серьёзнее не в самой высокой степени повреждённых глаз и ломающей боли; ни что он готов был сказать всё что угодно, чтобы только добиться цели; ни что он и солгал только в том, что при наилучшем раскладе Икар бы повёл за собой одну Музу, но не всех остальных, непокорённых и ненавидящих такого, как он, — это всё теперь оставалось недосказанным. Тишина в отравленном кристально-белом пространстве становилась тяжёлой и непереносимой. — Вашему Барду было известно это время… когда всё начнётся. Он пережил прошлую катастрофу, и он наверняка спрятал их где-нибудь, где их бы ничто не достало. Дроны не совершенны, хотя и очень точны, и они облетели только малую часть территорий вокруг. И изгои ещё могли успеть прийти сюда раньше нас. — Я знаю тех, кто никогда бы не… Бродяга перестал говорить, когда экран перед ними снова начал мерцать монотонным синим — редким цветным пятном среди давно опротивевших ему светлых красок. Они оба отчётливо увидели летящего робота, сбрасывающего вниз остатки разорванных в клочья, как будто мгновенно сгоревших и распавшихся… крыльев? Это значило, что кто-то… кто-то взлетел. Пытаясь спастись или… И их было двое. И… — Их было две пары, — сбившимся голосом известил браслетник, невидяще глядя в экран, будто считывая несказанное, а Бродяга только вжался куда-то назад, почти мечтая ослепнуть, вернуть ту непереносимую боль, только бы… перестать это видеть. — Они… вместе? Из горла вырвался крик — ошмётки каких-то бумаг на низком столике разлетелись прочь, некрасиво рассыпавшись вокруг, что-то стеклянное в его руках почти необратимо разбилось, совсем как она, но только Брут прижал его к себе; его взгляд был настолько же ненавидяще-пустым, он отключил телевизор, прежде чем Бродяга бросился бы на него, он сказал только: — Да, они вместе… где бы теперь ни были. Если они совершили этот полёт, то падение было неизбежным. Может быть, ей показалось, что небо горит соцветиями алых звёзд, которых она так хотела коснуться. Или… или она вовсе не пряталась от смертельного риска — а просто полетела навстречу. Или они вдвоём добирались до Полиса не по земле, или взлетели прежде, чем небо начало изменяться, или Икар не был способен остаться, когда она сделала первый взмах. Брут позволил ему кричать, и выплёскивать ненависть сильными ударами в спину, и обречённо, неразборчиво шептать что-то, подчас переходя на вой. Брут с самого начала их с Икаром последней вылазки на Окраины знал, что они не должны были разделяться, что он должен был контролировать возвращение Икара назад. Брут не был готов оставаться там сколько-нибудь ещё, если бы Бродяга не принял протянутую ладонь, если бы бросился прочь от него. Просто обстоятельства сложились благоприятно — в ином случае, останься Бродяга там какой угодно ценой, он предал бы их двоих. Икар был почти одержим — он на самом деле любил и хотел защитить, и то, что случилось с ними, когда они поднялись к небу на крыльях, совершенно оправдывало его имя — Брут знал эту легенду. Пожалуй, главный из распавшейся стаи волков имел полное право называть его самого… другим именем, имеющим эту же суть. Брут знал об идее Правителя не возвращать никого против воли, Брут знал, что Икар способен быть настолько же безрассудным, если чем-то горел, даром что вырос не среди таких, как он сам, Брут знал обо всём — и его действия оказались ничуть не существенными. Ему едва удалось защитить только одного. Брут снова едва контролируемо рассмеялся, запрокинув голову наверх. Бродяга поднял глаза; сильно покрасневшие по краям, но всё-таки синие, они всё ещё соотносились с умирающим небом за пределами Купола. «Смотри на меня», — словно донеслось рядом, когда волк с силой надавил на затылок, заставляя не отрываясь смотреть в ответ. (Брут не имел никакой силы сам сообщить Лие о прямой связи Икара и обгоревших разломанных крыльев, но, сопоставив одно с другим, она скоро узнала это сама) (на улицах города этой ночью вновь, как когда-то, можно было видеть толпы, бесчинства, странные рисунки на стенах и целый спектр эмоций от ненависти до слёз) (Бродяга сам разбил ненавидимый гаджет о стену, когда тот разрывался от беспрерывных входящих звонков в сотый раз, а Брут едва смог заснуть, обессиленный, едва живой) (он непременно разыщет Барда… или кого угодно из своих здесь, в Полисе… он прорвётся за Купол, как только всё кончится, ни на секунду более не оставшись в оковах, он… и плевать, что всё брошено и разрушено, он найдёт их всех… он и сам отключился на диване, а Брут, очнувшись только на миг, беззвучно прислонился лбом к его лбу, отбрасывая сотни одновременно охвативших мыслей и не думая ни о чём; он остались в таком положении до рассвета) (точно старые раны, трещины на поверхности Купола медленно затянулись через несколько дней)