Ты не от женщины родилась:
Бор породил тебя по весне,
Вешнего неба русская вязь,
Озеро, тающее в светизне…
И. Сельвинский
О личной жизни полковника Ларсена на погранзаставе не знал никто. Это была тайна, покрытая мраком, и мраком крайне плотным. В любом случае, подойти и в открытую спросить не осмеливался ни самый отважный, ни самый тупой. И, если Томас (как, в принципе, и многие другие) предпочитал проводить время в баре наедине с алкоголем, то чем развлекался в свободное время Ларсен боялись даже предположить.
Новые способы
пыток тренировок придумывает, как же…
— Бабу ему надо, — буркнул однажды Марк, наблюдая за удаляющейся спиной полковника, только что устроившего им выволочку по малозначительному поводу вроде лишнего шага в сторону или косо надвинутого берета. — Пусть лучше трахает её, а не наши мозги.
— В мирных бы целях его энергию, — сопел сломанным носом Пауль после спарринга с начальником, косясь на подтягивающегося Ларсена. Делающего уже грёбаное восемьдесят первое подтягивание. Как будто это не он только что практиковался в нанесении тяжких телесных на своих подчинённых.
— Без боли на него не взглянешь. Загнётся от перенапряжения мужик, — с ухмылкой вздыхает Арни, главный ловелас на всей границе. Этому перенапряг точно не грозит — девушки в его постели меняются каждый день. Если не по нескольку раз за ночь.
— Избыток тестостерона вреден для организма, — хмуро копается в движке джипа Айзекс, самый щуплый и начитанный из них. — Ты Перумова читал? — То-то. Читать надо! «Солдат, не трахающий девок — плохой солдат». Уяснил? Так и написано. Вот бы отослать Генриха… — Виктор мечтательно закатывает глаза.
Честно говоря, сплавить начальника пограничной заставы в бордель мечтала вся застава. На месяц-другой. Так сказать, и для здоровья начальства полезно, и нервы личного состава сбережены. Однако сам Ларсен сплавляться никуда не собирался, ходил нервный и лютовал по-прежнему. Но идея плохого-хорошего солдата уже пустила корни в сознании его адъютанта.
Если по правде, они уже собирались подбросить ему в кабинет какую-нибудь шалаву и запереть их там на сутки, когда появилась
она.
Два дня, насыщенных побегушками по лесу как выговоры Ларсена матом, сказались на полковнике благотворно — чаще одного раза в день он истерик не закатывал. В крайней степени усталости — не устраивал вообще. К слову, по истечении трёх суток диверсантка испарилась из страны, не оставив никаких прощальных координат и оставив нервную систему пограничников в покое. Инцидент, конечно, неприятный… Вот только начальника заставы будто подменили. И дело не в нагоняе, совсем нет, но в чём-то ином, и это напрягает.
— Я могу идти, господин полковник? — Томас спрашивает с опаской: можно было не только не вернуться на свой пост, но и получить сборник папок-отчётов-докладов в дополнение к уже имеющимся делам.
— Иди уже, — трёт переносицу Ларсен, прикрывая глаза, — Домой иди, сам закончу тут.
Томас думает, что ослышался. Но он улавливает даже перебранку часовых у ворот, и этот вариант приходится отклонить. Должно быть, его контузило во время сегодняшней тренировки с Калласом. Иначе как объяснить столь странную фразу из уст злющего, как Цербер, начальника? Но вот он, Генрих, не расплывающийся перед глазами и не исчезающий, зевает куда-то в плечо, вчитываясь в очередной лист, живой и, кажется, здоровый. Куда делся ершистый и колючий характер, где испепеляющий взгляд? Либо инопланетяне совсем обнаглели, похитив начальника прямо под носом у всей заставы, либо в жизни Генриха радикальные перемены. И Томас не знает, какой вариант пугает его больше.
Этот страх и подозрение вселенского заговора только закрепляется, когда Ларсен внезапно отменяет запланированную тренировку, разрешая личному составу использовать свободное время по собственному усмотрению. Генрих стал больше улыбаться, и эта раскрепощённость сильно контрастирует с былой отрешённостью.
Ларсена реально как будто подменили.
Уже позже, стоя в кабинете Ларсена и склонившись над картой местности, они негромко обсуждают план учений и выбирают место с соответствующим ландшафтом. Генрих мыслями явно уже дома, Генрих натягивает на плечи куртку, не отрываясь от карты; он ни капли не похож на Генриха-прошлого. Томас только удивлённо глаза распахивает, когда Ларсен устало тянет ворот свитера, чуть ослабляя хватку материи на шее. На бледной коже полковника засос алеет вызывающе, кричаще-ярко, бунтарски. Не услышав ответа на свой вопрос, Генрих поднимает глаза на протеже, следит за траекторией взгляда и быстро застёгивает куртку по самый подбородок. Томас тут же стыдливо отводит глаза, мысленно стуча себя по голове за такую бестактность. Чёрт, у него галлюцинации, или щёки у полковника идут розовыми пятнами? Ларсен сконфуженно сворачивает тему и гордо удаляется, а — ни в коем случае! — не сбегает из своего кабинета, на прощание одаривая адъютанта внимательным взглядом.
«Проболтаешься — пожалеешь!»
И Томасу чисто из любопытства хочется поглядеть на ту бесстрашную, что так кардинально изменила этого человека.
У Ларсена подружка, и это кажется совсем уж невероятным.
Для других такие перемены тоже не остаются незамеченными, и Виктор с настороженным лицом интересуется, что Томас подсыпает в кофе начальнику, чтобы он становился таким смирным. И даже Арни пускает нервный смешок по поводу того, что полковник влюбился (знал бы он, насколько прав). Пускает он эту фразу после того, как Ларсен окидывает облажавшихся подчинённых строгим взглядом и уходит. Не назначив никакого наказания. Даже не пригрозив гауптвахтой. Даже не пообещав угробить. Даже не намекнув.
И это реально страшно.
Как-то, направляясь к Ларсену с отчётом, Томас замирает перед дверью, услышав обрывок разговора. И на лице расплывается дурацкая ухмылка: об этой стороне Цербера никто из них не догадывался:
— …Хорошо, буду идти, куплю у Янга этих твоих слоек… Нет, пораньше постараюсь… Я не ворчу… Очень смешно. Ничего я не ворчу во сне… Ах так! Тогда спать этой ночью ты…
Томас стучит и входит, на лице — ни единой эмоции. Он ведь ничего не слышал. Разве не так?
— Я перезвоню, — тон Ларсена тут же меняется, и ласковые нотки в этом рыке тут же пропадают. Генрих невозмутимо возвращается к отчётам. Но скрытое подозрение проскальзывает в быстро брошенном взгляде; Томас прячет в стол свою улыбку в глазах. Маленькие секреты начальства — дело исключительно самого начальства.
И всё-таки, как же выглядит эта дрессировщица тигров?
Не то чтобы Томас завидовал, нет, ему
просто интересно. До одного из совещаний у полковника в кабинете.
— … и необходимо разобраться, что у нас… — телефон на столе вибрирует, обрывая его на полуслове. Экран вспыхивает, и Томас тоже бросает на него косой взгляд.
И застывает. Потому что увидеть на экране телефона бывшую русскую диверсантку (которую он видел лишь единожды без защитной раскраски на лице), висящую на шее Ларсена, явно этому не сопротивляющегося, — слишком неожиданно.
Генрих улыбается краешком губ и сбрасывает звонок, переворачивая мобильный экраном вниз.
— Прошу прощения. Продолжим.
Прошу прощения? Встречаться с той, на кого охотился! Крутить шуры-муры с диверсанткой, пусть и бывшей когда-то! Мир точно сошёл с ума.
Но, спустя время, ситуация вновь меняется. И вроде бы всё возвращается на круги своя: Ларсен как раньше хмур и суров и гоняет их до посинения, и никаких больше звонков, и все тренировки-спарринги, после которых Марка и Айзекса пришлось отправить в медблок. Поссорились, думает Томас, даром что на Ларсена это совсем не похоже: он не конфликтен, как бы ни казалось поначалу, или же разошлись. Во второе верится больше, уж больно хмурое лицо у полковника.
А потом он внезапно берёт отпуск. Вот так, внезапно и неожиданно для всех. Вполне в его духе, надо сказать. Уж что-что, а сюрпризы он устраивать умел.
— Уже решили, куда поедете? — ненавязчиво интересуется Томас, помогая Ларсену заканчивать с отчётностью за последний месяц.
— Есть один вариант, — Генрих бубнит куда-то в папку, стоя с Томасу спиной и убирая дела в шкаф.
— К солнцу и морю было бы неплохо, — мечтательно тянет адъютант, косясь в окно: в кабинете душно, и выйти на улицу кажется каждому чуть ли не подвигом. Томас даже не замечает, что его зовут.
— Томас, — Ларсен терпеливо повторяет, поворачивая к нему голову. И, когда подчинённый испуганно отвлекается от своего занятия, спрашивает: — Как думаешь, хороший подарок?
У него в руках узкая цепочка с небольшой подвеской. Обычная, в общем-то, подвеска, их ещё, кажется, называют «тигриным глазом». Голубой камень в центре в обрамлении золотого полуовала-полуромба, если повернуть горизонтально, то действительно похоже на глаз.
— Необычный, — Томас с интересом разглядывает вещицу, нет ли где гравировок. — Для кого подарок?
— У сестры свадьба, она давно мечтала о чём-то таком.
Врёт, не моргнув и глазом. Когда-то пришлось угробить кучу времени, чтобы вызубрить биографии всех начальников. Для чего — не суть, здесь вообще многое делается просто так. Нет у Ларсена сестры, только два брата. Оба женаты, в отличие от него.
— Ну, кажется, всё, — Генрих убирает в шкаф последнюю коробку с кассетами и тянется к куртке на спинке стула.
— Почему именно глаз? — вопрос встречает Ларсена уже в дверях, врезается в широкую спину и повисает в тишине кабинета. О подоконник ударяются первые дождевые капли. Ларсен поворачивает голову в профиль.
— Потому что они — лучшая часть меня, — Полковник улыбается, вспомнив что-то своё, личное, и глянув на Томаса последний раз, выходит.
У него из внутреннего кармана куртки торчит край визы Российской Федерации, а в глазах горит непонятный огонь, какой бывает лишь у влюблённых да сумасшедших. Он наверняка будет ждать
свою диверсанточку под дождём, погода в России ведь не лучше, чем в Лондоне, и конечно будет прощён за что бы то ни было, он ведь
приехал. И она, ничего не подозревая, обязательно выйдет, чтобы открыть дверь своей небольшой квартиры, и удивлённо встретит его, промокшего с ног до головы, и бросится на шею прямо в коридоре — к чёрту соседей! И явно его простит, она ведь его любит. И он её
любит тоже, иначе не отдал бы в качестве подарка лучшую часть себя. Разве не так?
…Не оттого ли твою красу
Хочется слушать опять и опять,
Каждому шелесту душу отдать
И заблудиться в твоём лесу?
