Даже у девчонок были автоматы.

      Жёлтый свет лампадки, стоящей на дубовом резном столе, разрывает темноту комнаты, играя переливами по мрачным бревенчатым стенам. По воздуху разносится терпкий запах мелиссы, иван-чая и тысячелистника, дразня обоняние ароматом старых сказок. Я осторожно потягиваю чай из немолодого сервиза гжелевой расцветки, а мои губы трогает согревающая улыбка, навевая чувство спокойствия, воспоминаний и уюта. Старик напротив меня задорно, с лёгкой хрипотцой в голосе, смеётся, рассказывая истории своей молодости. В его глазах виднеется искра азарта и счастья, а живые и юркие эмоции на его лице приковывают взор.        — «Да-а, — довольно растягивает старик, отпивая из своей кружки. — Тогда весело было. Домой — у-у-у, — да кого ты домой тогда загонишь? — его хриплая усмешка достигает самых стен. — Даже у девчонок, в то время, автоматы деревянные были, что уж про нас говорить?»       Но в миг всё светлое гаснет в его лике, и даже просто смотреть становится больно, настолько остра его тоска и тяжела дума. Тишина тягучая, вязкая и склизкая обволакивает меня со всех сторон, а мой собеседник становится лишь мрачнее. И вот уже всё вокруг кажется не волшебным, нет. Отчаянным — да. Ведь всё это — травяной чай, тёплый дом, искренний разговор, простота, человечность, да и сам человек, — дела минувших дней. Раньше были товарищи, братья и сёстры, сейчас — соперники, конкуренты, «мы» и «они». Обществу уже не нужно ни знание, ни наука, ни доброта, а человек и чувства забыты уже давно. Всё что нужно в это жуткое время — прибыль, деньги, власть и потребление. А инструменты рождения мысли табуированы. Пусть безмолвно, но мы все об этом знаем. Лозунг современности: «Всё покупается, и всё продаётся». Иными словами «свобода — это рабство», как было у Оруэлла.       И вот передо мной герой ещё той эпохи, когда жили ради работы, а не пытались выжить, того времени, когда гореть идеей значило намного больше, чем сухой расчёт. Как жаль, что всё прошло, как хорошо, что в этой буре ещё хоть что-то сохранилось. Мои губы надломлено и печально тянутся в виноватой улыбке, а рука тянется к его замку из трудолюбивых ладоней. Вздрогнув, старец поднимает на меня свой глубокий взор, где уместилась целая история.        — «Спой, дядюшка, как пели тогда, — робкий шёпот разносится по воздуху. — А я тебе подсоблю, как смогу».       В тот вечер мы пели так, как не поют уже нигде. С душой наизнанку, надрывая связки, со слезами на щеках. Неужели всему этому необъятному, но простому человеческому чуду суждено кануть в лету? Нельзя так, родные, нельзя.

***

      Холодные ветра пробирают до самых костей, гоняя пестрящую листву, то возвышая до небес, то заставляя припасть к земле. Высокие потрёпанные валенки, тонкое серое пальтишко и теплый пуховый платок на шее, как у прабабки. Леденящие душу слёзы катятся по маковым щекам, а в сердце бушует самая настоящая вьюга безысходности и боли. Всё, что осталось — отчаяние и беспомощность. И где-то там, на дне юной жизни теплится едва дышащая надежда…

«Дядюшка».

      Колени вдребезги, кровь сочится весенними ручьями по каменной почве, как обычно бывает в ноябре. Над крошечной могилкой на обществом забытом кладбище плачет, рыдает, воет Богом сбережённый человек. Через года, могил стало двое, а после были утеряны совсем. Память сберегает и хранит, но, когда всё нужное материально, перестаёт существовать и она.

***

      «Вспомнись мне, забвенный мною!» — так Пушкину писал когда-то Филарет. А я молю тебя: живи родной мой и настоящий человек.