И в тьме ночной, и в свете дня

      Целую седьмицу болотная и носу из трясины не казала; лишь почивала на каменном ложе да за редким тритоном глядела. Гамаюн также не являлась подруге; может статься, она посещала Вырай.       Долго думала трясинная, тяжело ей было признавать слова вещей; нет великой надобности знать Воронограй, чтоб понять значение мысли её. Какой бы сильной ни была бы щербота жизни Болотницы, насколько утлой ни являлось бы ее житие, она не в силах была его изменить. Так думала она, а плетение словес Гамаюн лишь заверяло оное. «Всякое древо, не приносящее плода, срубают и бросают в огонь» — говаривала дева о двух крылах. «Будь той, кем ты создана была. Пустые и ложные надежды — удел безрассудного, и сонные грезы окрыляют лишь узкомыслящих»       И было так, но это не останавливало болотную от ее размышлений дивых и законоломных, непривычных ей до такой степени, что она иной раз страшилась собственных дум, норовясь сразу же уснуть. Уснуть крепким сном, еже никто иной не нашёл вероятие увидеть ту путаницу, что буянила в головушке ее непокорной.       И вот на восьмой день наконец показалась Гамаюн; прилетела она с самого утра, смиренно ожидая, пока ее любезная наконец заметит вороную. Поначалу Болотница спутала тень своей подруженьки с пролетающим мимо гоголем, но, вынырнув, наконец-таки узнала свою содруженицу.       — Гамаюн! — воскликнула дива, в удивлении всплеснув руками. — где же ты пропадала, родная? Неужто сызнова ты перо потеряла, взлетая все выше, от погони стремясь оторваться? Неужто какой-то человечишка вновь возомнил себя достойным власти и твоего предсказания?       — Окстись. — неучтиво оборвала трясинную ее же подруга, после в извинении склонив острого ума голову. — Не обессудь, дорогая, я искренне прошу прощения. Сие не во гнев было сказано. Вижу я задумчивость в очах твоих. Печаль тебя терзает; говори доволе, положа руку на сердце.       — Лишь тревожные виденья во сне я вижу иногда. — решилась обелиться болотная.       — Или не твори тайны, или сотворив её, сам веси точию. — хмуро молвила крылатая. — Я не слепец, и вижу воочию все. Я лишь хочу предостеречь, храню от действий скороспелых. Нет великого зазора говорить, что на уме.       — Если бы это было так, родная, я не колебалась бы ни секунды! — Болотница в нерешительности сделала паузу. — Не хочу я покоряться судьбе, не хочу я в трясине сидеть всю свою жизнь мутотную! Здесь, на дне, лежат кости мною убитых: сколько добрых молодцев полегло от рук моих грешных. Да, нет в мире народа хуже и страшнее, чем род человеческий; но есть у меня желание необъяснимое, страшное, такое чуждое для моего естества. Возможно, меня ждёт заслуженная кара за это непростительное любопытство, засим я обращаюсь к тебе, моя Гамаюн. Мудрее тебя в здешних лесах никого нет; только тебе я могу довериться, только от тебя я могу получить совет дельный. В этой трясине я как в железах; не один десяток мне лет, но я все прикована к одному месту, аки пленник.       Надолго замолчала девица, пригорюнилась, сложила головушку свою на камень твёрдый.       Вздохнула Гамаюн, набежала тень на ее и так хмурое личико.       — Мудрость разумного — знание пути своего, глупость же безрассудных — заблуждение. — наконец-то молвила она. — запомни и вспоминай это учение при каждой мысли своей мятежной. Блаженны плачущие, ибо они утешатся; я желаю тебе лишь лучшего и искренне молюсь за подругу свою. Но путь беззаконных — как тьма; они не знают, обо что споткнутся. В сердце твоём много замыслов, но состоится лишь то, что определено Господом Богом. Твоё бремя является тяжким; отныне я буду прилетать каждый день, дабы успокоить душу твою неукротимую. Люди не ангелы; замыслы их зачастую бывают коварны. Род человеческий есть наш враг, покамест они охотятся и изводят нам подобных.       Замолчала вещая. Ничего не сказав на прощанье, махнула она крылами и вновь исчезла в тени деревьев, оставив свою протеже в глубоких раздумьях.       Манило болотницу великое и недоступное. Всю ночь воззывала она к правде и откровению, но пути Господни оставались неисповедимы.