сказки

хюррем помнит свою «прошлую жизнь». «прошлая жизнь» полна счастья, любви и легкости, наполняющей быстро стучащее сердце, словно влюбленное. влюбленное в жизнь, в людей, в священные писания, что так часто приносит домой батюшка, огромные вспаханные поля и свежие цветастые полевые цветы, что приносит каждое утро в дом матушка. влюбленное в веру и бога — золотой крестик ютится на шее молодой девушки, не знавшей боли и горечи, оттого и горячо верующей. в «прошлой жизни» было здорово каждый день вот так проводить со своей семьей, с матушкой, что рассказывала ей и младшей сестре сказки про синее-синее море, такое глубокое и красивое, завораживающее, от которого пахнет соленым морским воздухом и безграничной свободой, сказки про дворцы, купола которых отлиты из чистого злата, ослепительно сверкающего в нежных лучах солнца, а украшением были сотни драгоценных камней — там и рубины, и бриллианты, и изумруды и прекрасная жизнь впридачу — тоже ведь украшение, как ни посмотри. и море действительно оказалось синим-синим, как в матушкиных сказках, и глубоким, и красивым, и даже завораживающим; и пахло от него точь-в-точь соленым морским воздухом, но не безграничной свободой. только не безграничной свободой. чем угодно, не ей. это точно поняла тогда еще александра, сжимая золотой крестик, все еще ютящийся на тонкой шее, в руке, ругаясь на родном русском языке, как никогда бы не позволила себе в присутствии отца-священника, набожной матери и маленькой сестрицы. поняла, привязанная к столбу неотесанными собаками, как сама назвала нелюдей, затащивших ее на этот корабль и лишивших еды и воды за непослушание. и купола дворца в самом деле были отлиты из чистого злата и украшением действительно являлось множество драгоценных камней, только вот жизнь в таком дворце не прекрасна, но ужасна и прискорбна. словно голго́фа это место стало личным крестом распятия александры, ее личным пандемониумом, местом захоронения и гибели. напыщенное богатство и веселье — в самом деле непроходимая скука и попытки «выбиться» в фаворитки султана, а если удача уж очень любит тебя, то и понести от него. здесь кровью залит весь пол и каждый коридор: хочешь жить — отбирай жизнь у других, не хочешь жить — позволь отобрать свою. здесь просто закон такой: «либо ты, либо тебя» и никак иначе — захотев однажды хорошей жизни во дворце топкапы, ты будешь вынужден строить себе трон из трупов, покрыть его позолотой и натягивать вечную улыбку, дабы никто не догадался что под ней скрывается на самом деле. все, на самом деле, будут догадываться, но из страха стать еще одной составляющей твоего трона промолчат, склонив голову. александра поняла. на подсознательном уровне поняла, как действует вся эта чертова кровавая схема. сжимая золотой крестик, — напоминание о «прошлой жизни», — поняла. сжимала до крови, отказываться от веры не хотела, но отказалась. верить во что-то глупо, надеяться — тем более. она уже не надеялась, она уже не верила, она уже не плакала по умершим маме, папе и сестре — смысл? мертвые в слезах не нуждаются. она не нуждалась в напоминании о «прошлой жизни». она нуждалась в будущем, стабильном и хорошем, тянулась к нему всей своей душой — еще не прогнившей, но уже познавшей сожаление и горе, с металлическим привкусом на кончике языка. ее семья гниет в холодной земле, далекой от дворца топкапы, александра вместе с ней, с семьей, которую так любила. хюррем живет здесь и идет по головам, в голове пусто и лишь «достичь своей цели» отдается в звенящей пустоте, не заполненной мыслями. «достичь своей цели» — не мысли, но установка, ультиматум. все либо ничего — так решила для себя хюррем. ради всего она отказалась от веры, от имени, от воспоминаний, от мыслей и собственной воли — слишком много, чтобы сдать на полпусти. хюррем — цветущая, веселая. иронично было получить это имя лишь за вязкую патоку в словах любви и наигранный смех, прикрытый вуалью ненависти и желанием разнести это место к чертям собачьим до самого основания — как неблагородно, как невоспитанно, как не подходит это любимице султана. иронично жить с этим именем, являясь лишь яркой и красивой оболочкой, скрывающей свое полое существо и кое-как зашитые прорехи. снаружи — смех и радость, внутри — душащее н и ч е г о и немного щемащей остатки души боли, слишком двулично, слишком правдиво, слишком даже для нее. думать об этом, пройдя огромный путь, добившись так много, по-настоящему глупо и не значимо. больше не болит, больше болеть нечему просто — смерть семьи, ее собственная «смерть», дворцовые интриги и мытье в который раз окровавленных рук не оставили места чувствам. их нет, как нет самой александры, как никогда не было самой хюррем. все же сказки значительно отличаются от реальности, жестокой и беспощадной, в которой приходится не жить, а выживать. не так ли?