Сотни раз

Танатос наблюдает за ним. Со стороны, издалека, под незримой материнской вуалью, подаренной ему по праву рождения. Скрытый ото всех глаз, свидетель чужой жизни, что в любой момент может оборваться, точно нить, натянутая на лезвии ножниц. Его обязанности никогда не включали в себя ожидание: он привык возникать, когда неумолимая Атропос без сомнения перерезает нить, когда душу остаётся лишь отделить от тела и передать её проводнику Гермесу. Но с Загреусом всё иначе. Клото не должна была плести его нить и всё же сплела. Как и нить божества, её невозможно оборвать. Как и нить человека, она окрашена в красный. Когда-то давно сёстры показали ему её словно в назидание, что не всё в жизни — как и в смерти — однозначно. Иногда нить наследного принца Подземного мира может быть красной. Иногда наследный принц Подземного мира может стремиться на снежную вершину Олимпа. Иногда наследный принц Подземного мира может умирать. Быть может, поэтому Танатос всё чаще ожидает. Элизиум расстилается перед ним садами и полями, колоссами героев, колоннами и амфитеатрами, лазоревыми незабудками и опаловой Летой, огибающей своим течением каждый зал. Элизиум — последняя точка в пунктирной линии, ведущей наверх, на землю. Дальше Загреус никогда не заходил. В этот раз кажется, что не только охочие до развлечений олимпийцы, но и переменчивая Тихе даровала ему своё благословление. Загреус сражается как герой Элизиума (его наставник мог бы быть одним из тех, кто нашёл здесь своё посмертное пристанище, не вмешайся в его судьбу богиня любви), и лишь бесконечная спешка выдаёт его с головой. У мёртвых героев — нет ни спешки, ни цели, и каждая схватка для них словно нектар для богов — то, что стоит смаковать на языке так долго, насколько хватит сил. Однако Загреус живой. Он живой, а потому спешит к своей недосягаемой цели, продираясь через каждый зал со рвением и поспешностью, достойной быстроногого Гермеса. Танатос был частым свидетелем его тренировок, был их участником; был его противником и был его соратником. То, на что способен Загреус, он испытал на собственном опыте. То, на что Загреус неспособен, он лицезрел, прежде чем закрывал его недвижимые веки и опускал в аловодный Стикс. И с каждой новой попыткой побега, становится всё меньше того, что могло бы его остановить. С каждой новой попыткой побега становится всё сложнее не вмешиваться. Загреус делает рывок — и пылающие стопы чернят траву вечнозелёных полей. Выпад, уклонение, рубящий удар, скачок. Враги нападают на него толпой, но он лавирует между ними, а после обрушивается с силой беспощадных волн, присущих лишь владениям несокрушимого Посейдона. Алая вспышка, мелькающая то на спокойном зелёном, то на непоколебимом голубом. Он всегда был стремителен, он никогда не знал устали в сражении, словно ток крови в людских сердцах. Тем страннее, что его задевают. Меч, лук, щит, пурпурно-едкое проклятие разделительницы. Понемногу в каждом зале. Вспороло кожу на плече лезвие, оцарапала висок стрела, ударил в спину щит, обожгло колени колдовство. Приколотая к чёрной полосе экзомиса фиолетовокрылая бабочка теряет свою силу четыре раза подряд. И в этом, пятом, последнем достигнутом на данный момент зале Элизиума, Загреуса задевает ловец душ одной из своих порхающих и истощающих атак. Танатос видел, что Загреус мог бы уклониться от каждой из них. Мог бы позволить подарку Танатоса и дальше придавать ему сил. Мог бы не вынуждать Танатоса предчувствовать его возможную смерть. Но тот словно... не желает. Чего ты добиваешься, Загреус? — едва не срывается с плотно сомкнутых губ. Он всё ещё сокрыт магией ночи, и Загреус не должен об этом знать. Противники рассыпаются прахом. Тишина наполняет зал; лишь туманная Лета неспешно журчит вдалеке. Загреус вздыхает, кладёт левую ладонь на шею, лениво разминая затёкшие мышцы, ведёт правым плечом. Поворачивает головой и — смотрит Танатосу в глаза, прищурившись правым — чёрно-красным — глазом. На миг кажется, что Никта не ограничилась в своих дарах зеркалом ночи. А после Загреус еле слышно усмехается самому себе, будто ему привиделось — или же он удостоверился, что нет. Прикрыв глаза, мотает головой со всё той же, знакомой, лёгкой ребяческой усмешкой, не покидавшей его с самых малых лет, и, в таком же знакомом жесте запустив пальцы в жёсткие, непослушные волосы, шагает в следующий зал, спрятанный за бронзовым щитом-дверью. Танатос замирает, глядя ему в спину. Что-то не так. Это ощущается как нетерпение; покалыванием в кончиках пальцев, напряжением в губах, словами, застрявшими в горле, как косточки граната. Чем ближе Загреус к двери, тем сильнее это ощущение. Точно перед взором возникла клепсидра, нижняя чаша которой переполнится на одну из трёх последних капель. Он не знает, на какую именно, но уверен, что не должен допустить, чтобы вода пролилась. Загреус делает три последних шага. Дверь закрывается с хлопком и последующей металлической дрожью. Танатос, словно опомнившись, перемещается вслед. — Рад тебя видеть, Тан! — приветствует Загреус, едва Танатос возникает перед ним в льдисто-зелёной вспышке. Этот зал — калька с десятка других залов Элизиума: клумбы, за которыми притаились враги; декор, готовый колоть и взрывать; просветы Леты между землёй. Танатосу хватает поверхностного взгляда, чтобы понимать, что здесь ждёт Загреуса. Что здесь ждёт их обоих. Загреус тем временем искренне улыбается. Кровь алой росой орошает его венец, струится по виску, прорезает полосами оголённое плечо, пузырится на пылающих ступнях, утонувших в траве. Он ранен, но раны несмертельны и даже не причиняют столько боли, сколько бы он не мог перенести, не теряя улыбки. Однако Танатос всё равно говорит: — Подумал, что тебе не помешает помощь. Подумал, что это может оказаться нашей последней встречей. — Твоя помощь всегда больше напоминает проверку, но давай, вперёд, — согласно жмёт плечами Загреус и слегка, на миг, досадливо морщится, точно вспомнив о боли. Не отворачивая от Танатоса лица, указывает пальцем на дальнюю клумбу. — Тот лучник, что крайний слева и уже прицелился мне в голову, — мой. Танатос убивает его первым, наряду с другими тремя; не отведя глаз от Загреуса. Тот, быстро мотнув головой, возмущённо восклицает: — Эй! — и тотчас стреляет в Танатоса азартным, принявшим правила игры взглядом. Рвётся к ловцу душ, на котором уже зависла призрачная коса. Два режущих удара, один колющий выпад, всполох, клёкот зевесовых молний — и ловец душ рассыпается мириадой бабочек, спустя миг обращающихся розовым прахом. — Один-один, — довольно усмехается Загреус, неспешно возвращаясь к Танатосу и закидывая меч себе на плечо; отзываясь на движение, кровь переливается на его коже. — Четыре-один, — холодно исправляет Танатос. — В мою пользу. Загреус останавливается, на миг щурит разноцветные глаза, перебирает пальцами по рукояти Стигия. Вздёргивает подбородок, чтобы заглянуть парящему Танатосу в глаза. Улыбается играючи, и смешливые морщинки паутинкой расходятся от уголков его век. — Не беспокойся, сейчас я это исправлю, — негромко заверяет он, пока на периферии зрения из земли восстают мечники, лучники, колесницы и разделительницы. Он едва уловимо склоняет голову набок, и тень ложится на правую половину его лица. Улыбка исчезает — на её место приходит хмурость сведённых на переносице иссиня-чёрных бровей. — Ведь это именно то, чего ты от меня ждёшь? Я должен доказать тебе, что способен выбраться отсюда сам, без чужой помощи? Что это моё окончательное решение? Ты должен прекратить пытаться выбраться отсюда. Ты должен прекратить из раза в раз вынуждать меня опускать твоё бездыханное тело в Стикс. Ты должен прекратить это всё. — Ты ничего мне не должен. Танатос отворачивается. По мановению руки смертельный круг загорается чёрно-фиолетовым светом под врагами. Загреус тотчас врывается в этот свет, скрадывая тьму стопами, высекая искры из чужого меча, разя врагов градом рубящих, режущих, колющих ударов, ни один из которых они не успевают отражать. Схлопнувшись, круг не уносит с собой ни одной души. Загреус, повернув головой, с боевым задором прикрикивает: — Мне стоит винить твоего брата в том, какой ты сегодня сонливый, или ты просто решил дать мне фору, прежде чем показать что-то действительно захватывающее дух? Танатос лишь едва слышно фыркает. Следующая часть врагов возникает по краям зала. Танатос, приблизившись, взмахивает косой, обрекая некоторых на обращение в прах. Загреус тем временем запускает все ловушки — взрывающиеся рыжие овоиды и статуи копейщиков — и добивает уцелевших кровокамнями, усиленными даром Ареса. Наконец в зале остаётся лишь один враг: разделительница, зажавшись в дальний угол, плюётся заклятиями, как отчаявшийся зверь. Танатос переводит взгляд с неё на застывшего поблизости Загреуса, до побелевших костяшек сжимающего рукоять Стигия и также смотрящего на разделительницу. Танатос отсчитывает три мгновения. Раз. Разделительница принимается шептать очередное проклятие. Два. Загреус бросает на него взгляд из-под ресниц. Три. Загреус медлит. Танатос сильнее, чем нужно, сжимает пальцы на косовище. Взмах косы — и схватка заканчивается. Загреус разворачивается и делает пару шагов навстречу. — Тринадцать-тринадцать, поздравляю. Сравнял счёт. Не так быстро, как в прошлый раз, но... это уже третья ничья подряд, верно? — не так открыто, как обычно, смущённо, неуверенно улыбается Загреус, осматриваясь по сторонам, словно пытаясь сосчитать растаявших в воздухе врагов. Потом возвращает взгляд к глазам Танатоса и смелеет: — Не хочешь сегодня отметить это бутылочкой нектара в комнате отдыха? Например, если я умру через пару-тройку залов? Ты поддался. И для чего? Чтобы начать сначала? Чтобы растянуть эту пытку до конца времён? Танатос заглядывает ему в глаза, стараясь найти ответы на свои вопросы. Но в них лишь чёрно-красный призрак Аида, бело-зелёный, чистый и слепящий, как поверхность, призрак Персефоны и — отблеск собственной косы на дне зрачков. Улыбка Загреуса слабеет в уголке губ, а после вновь крепчает... прежде чем совершенно померкнуть. Брови поднимаются в обеспокоенной растерянности. Проследив эти движения, Танатос поджимает губы. — Тан?.. Сердце кентавра появляется в его когтистой перчатке. Он не раздумывает, когда отдаёт его; как не раздумывал и в первую ничью, и во вторую; как не станет раздумывать, кажется, никогда. Загреус подставляет свою руку, не отрывая от него вопросительного, почти молящего взгляда. Словно вместе с сердцем Танатос подарит ему своё согласие. Иногда наследный принц Подземного мира может медлить. Иногда наследный принц Подземного мира может молить. Иногда наследный принц Подземного мира может искать смерти, как бы та ни хотела принимать его в свои объятья. Танатос, встретив взгляд Загреуса, опускает глаза на его бледную руку. Сердце мерно бьётся, когда он кладёт его в чужую ладонь. Принятое, оно бледнеет, отдавая свою живительную силу, до тех пор, пока окончательно не теряет свои очертания. Танатос поднимает глаза и, прежде чем с губ Загреуса сорвётся хоть слово, бросает: — Не умирай, — и исчезает в льдисто-зелёной вспышке. Или умри сотни раз, если это заставит тебя остаться.