Тренировки по "творческому письму"

      «Ничего себе… 30 дней назад я начала медитацию в тишине посреди леса, в окружении водопадов. Я была полностью отрезана от мира. Ни знакомых, ни книг, ни газет, никаких писем и тому подобного. Я понятия не имела, что происходит за пределами моего местонахождения. Вчера вернулась в совершенно изменившийся мир. В мир, который изменился навсегда. Взрыв мозга, мягко говоря. Получаю известия от друзей и близких в городе и пытаюсь понять, что происходит. Надеюсь, у вас все в порядке. Всем посылаю позитивную энергию. Она в баночке, откупоривайте осторожнее и не переборщите, на каждого по три капли, иначе будет хуже, чем от этой заразы. Оставайтесь дома. Берегите себя. Ваша Май»       Мэй уложила письмо в конверт, сложив его ровно четыре раза. Сургучом скрепила мягкую бумагу с вощеной нитью, а на неё привязала маленький бутылёк. Даже из запечатанного пробкой горлышка просачивался едко-приторный запах жженого сахара и лекарственных трав, и старый серый попугай с красным хвостом отворачивался от него как мог, но с места не сходил, ждал. Закончив с приготовлениями, Мэй привязала посылку к лапке птицы. — Ну, Гоша, на тебя вся надежда! — Я не Гоша, я Жако — проворчал попугай, и честное слово, если бы у птиц была более активная мимика, он бы скривился.       Мэй тяжело вздохнула. — Жако — это порода, глупый ты птиц. Ну сколько ещё тебя учить! — Попугай обиженно встрепыхнул крыльями и нахохлился. — Ладно, сейчас не о том, чудо в перьях. Лети к сестре, это на окраине города, в Торговой Слободе. Дом с морской волной на флюгере и с моим амулетом, подвешенным на крыльце. Он там один такой, не ошибёшься. Мэй потянулась открывать окно. — Сама-то ты почему не сходишь? — на одной ноте с оконными петлями проскрипел Гоша, — Твоя сестра ведь. — Как город увидишь — сам поймёшь, — мрачно ответила Мэй. Птица выпорхнула из окна без лишних эмоций.       В отдалении только красный хвост выделял серую птицу на сером небе. Раньше этот маячок казался ведьме забавным и даже красивым, будто бумажный фонарик, но сейчас только нагнетал тоску и тревогу. С возвращения из путешествия всё вызывало такие чувства — мир изменился, всё и вся это чувствовали, даже мебель и сами дома стояли более грузно и опустошенно, а уж ведьме это было во сто крат тяжелее ощущать. Узнав об эмоциональной лихорадке, охватившей всю страну, Мэй сначала приняла свои чувства за симптом болезни, и лишь потом заметила, что это сам Мир стонет, и боль его эхом отдаётся в ведьмовской душе.       Сама лихорадка касалась лишь людей, других существ она не трогала, но вот бури эмоций, источаемых заболевшими, били в тонкие перепонки мира как в барабаны, чистая энергия перегружала все системы, негативные эмоции забили все протоки для неё и выливались в чистый воздух. Земля не справлялась с новыми трупами — люди будто хомячки мрут от страха после громкого чиха, от любви после лёгких объятий, от счастья при виде цветов, от скуки оставшись в одиночестве. В таком изнывающем мире даже здоровых людей накрывала тяжесть и тревога. И в этот мир сегодня должна была вновь выйти Мэй. Люди ждали оберегов, нуждались в защите и надежде, и Мэй могла её им дать. Словно в неизбежный приход весны люди верили в силу ведьм. И Майским солнцем обязана была загореться для них Мэй. Её ведьмовское имя — «Май» — было оберегом не только для неё, но и для всех, кто обращался к ней за помощью, ведь когда произносишь «май» и мысли нет о тяжёлой болезни, а о будущем — есть. Иногда только этого и хватает для того, чтобы скинуть камень с души. В город Мэй вошла в чёрном балахоне и с мешком оберегов огня. Не её стихия, но лучших оберегов от заразных болезней ничто не даёт. Адреса заказчиков на карте проявлялись с бешеной скоростью, и Мэй вошла в этот ритм — метла взмыла в воздух и опустиласьу первого же адреса в считаные минуты. Стук в дверь, дежурная улыбка, символическая плата, инструкция к оберегу и дальше — по адресам, до которых ещё не долетели другие ведьмы. На город их было шесть — осталось пятеро. Ещё в начале пандемии скончалась Лиса. Люди по городу говорят от страха или от любви, как и большая часть людей, но ведьмовское сердце чуяло, чуяло тоску за мир, щемящую жалость к каждой клеточке мироздания. Мэй не знала и не хотела знать каково это — испытывать настолько сильные чувства, что от них в самом буквальном смысле разрывалось сердце.       Уже в сумерках Мэй с пустым мешком осела на берегу реки. Вода была мутной, как после ливня. С горечью подумалось, что за водой в этой реке следить осталось только ей. За огнём — двое, за землёй — двое, за ветром и водой — по одной. Вместе было легче, и Мэй не знала, как в одиночку справится с весенним паводком и осенними ливнями.       Но до весны было далеко, а граждане ждали спасения. Шок от новой реальности, в которую из путешествия вернулась Мэй, ещё не прошёл, в происходящее едва верилось, но право мешкать у неё больше не было.       Дома Мэй вновь засела за обереги. Руки ещё со вчерашнего дня натёрты нитками и обожжены, но на втором десятке заготовок боль уже не замечаешь, только тревогу мира становится слышнее, когда отвлекаешься от работы. И Мэй работает. Серебро белой нити заплетается дивными узорами чистоты и спокойствия, красные нитки сплетаются в косички и обвивают оберег кольцом очищающего огня. Кусочек огнива заговаривается на исцеление тела и души. Это не лекарство, не панацея, но спасёт ещё здоровых, а это лучше, чем ничего. И Мэй плетёт свои нити вокруг огнива, подпаливает кончики кружев над свечкой, снимает копоть с огнива, заговаривает адский камень и за рыжие нитки подвязывает к оберегу.       И начинает сначала.