Тренировки по "творческому письму"

Снег. На скамейках он такой мелкий, круглый, и совершенно не блестит. Больше похож на пыль, только очень крупную и кипельно-белую. Зелёные фонари — такая милая фантасмагория, но это чистая правда. Зелёные фонари Чистопрудного и чёрно-фиолетовое от города небо. Ночь, наверное. Бред, библиотеки не работают ночью, а значит, ещё только вечер. Завтра сдавать работу. Послезавтра писать реферат. Помогать сестре на работе. Готовится закрытие «Мемориала», * По решению Минюста общество «Мемориал» внесен в реестр НКО, выполняющих функцию «иностранного агента» — по привычке проносится фоном, от которого неизменно колет в груди — назойливая мысль — я так и не попала в их библиотеку. Повсюду тошнотворная мирская суета. Только какое это всё имеет значение, когда заходишь в метро по черному асфальту, а выходишь через час на абсолютно белый снег? Кружит под фонарём, ветра нет, и он, потерянный без четкого направления, падает вразнобой. Снежинка блеснёт и улетит в право, потом влево, и заворожит тебя своим одиноким, потерянным театром одного актера. Каждая снежинка кричит о своё — в пустоту. И каждая здесь такая одна, одинокая и каждая без жгучего ветра играет свой собственный трагический спектакль. Безвременье, без общего дела, без единого направления, они все растают завтра утром. А завтра вечером вновь заискриться. А послезавтра утром заискриться ещё сильнее. Не может не заискриться. Не может не скрасить встречу с ней. Не имеет права в такой день. Стекло автобуса покрыто изморозью — из приоткрытого окна на улицу струится пар. В прошлом году ехала так же ранним утром в Москву на пары. Сейчас еду из Москвы гулять. Всего год, а я живу в другом городе, учусь в другом месте, общаюсь с другими людьми. Только изморозь всё та же, почти хрустальная, и автобус совсем не изменился. Выхожу — меня уже ждут. Она на остановке — стоит, как заведённая пружина, как нажатый, но не спущенный курок. Совсем окоченела, но достаёт тёплый чай в термосе и предлагает мне. Смеюсь и достаю такой же. Она нарядная — ресницы украшены снегом, шапка блестит от капелек воды и льдинок, морозом нарумянены щёки и губы красные от того, что она их все искусала. На нашем месте встретились, на наше место идём. Кажется, за эти годы уже весь город — сплошное наше место. Вокруг тихо. Снег поглощает шум как поролоновые пирамидки на стенах в студиях звукозаписи. Она говорит, что это сравнение слишком громоздкое, и его никак нельзя использовать в тексте. И я из вредности, конечно, его использую. Её пуховик мягкий, её объятия хрупкие — и тоже мягкие. А снег на её воротнике — колючий. Её рука хрупкая, неловкая, трясётся от выпитого кофе. Хочется взять в свою, успокоить, но это не поможет. Да и когда я в последний раз держалась с кем-то за руки? Как-то мой одноклассник спросил, влюблена ли я в неё. Тогда я сказала нет, но сейчас понимаю, что да. Влюблена. Но не той любовью, не романтической. Дружеской. Тёплой. Уютной, и совершенно, безоговорочно безболезненной, на 100 процентов взаимной и счастливой. Любить держать её за руку, любить наблюдать за ней, помогать ей — вот, чего я хочу. Я влюблена в свою любовь. Не только к ней, ко всем друзьям. И бывшим, и нынешним. Так любят маму пятилетние дети. Вопреки всему. В аптеке стряхиваем на входе снег с капюшонов и покупаем обезболивающее, антигистаминное, антидепрессанты и что-то от давления — как две старушки. А ещё аскорбинки и леденцы с мёдом и имбирём — как дети малые. Смеёмся, что даже в пятьдесят вряд ли что-нибудь в наших прогулках измениться. Ночь, улица, фонарь, аптека, — всё будет так, исхода нет. Она удивляется тому, что я могу цитировать стихотворения на ходу, а я неловко улыбаюсь, ведь знаю, что вспомнила его неправильно и пропустила несколько строчек, да и кто в наше время не знает Блока? Кажется, только медики и информатики. «Наблюдай, наблюдай за ней» — шепчет восхищённое сознание, когда она ни с того ни с сего плюхается в снег и делает снежного ангела, улыбаясь. А потом она достаёт из куртки две сигареты, и я давлюсь воздухом от того, как неестественно, фальшиво и в то же время правдиво выглядят в её руках эти палочки. Выходит, даже её перемололи жернова человеческих институций. Безропотно принимаю одну — она попросила их у подруги, но даже так разделила со мной. Восхищаюсь и ужасаюсь, но не в силах остановить ни её, ни себя. Она курит второй раз в жизни. Я — пятый. В небо улетают невыплаканные слёзы. Снег холодный, но мы лежим в тёплых крутках прямо на нём, выдыхая вверх эти пузырьки невысказанной боли, параллельно выпуская её и в виде слов. Наконец высказываем невыразимое. С ней это всегда даётся легче. Так тихо. «…и одна другой думает: мир охрип, только, кажется, слышно мне, как снаружи двое горячих рыб все поют у себя на дне. фонари, воздетые на столбы, дышат чистым небытием. мы лежим и дуем друг другу в лбы. рыбам кажется, что поем»* По домам не расходимся — расплакиваемся. Не встретимся ещё месяц, хотя ехать всего час. Не прощаемся — я сразу запрыгиваю в автобус, ведь долгие проводы — лишние слёзы. Это как с пластырем — проще оторвать резко, и потом расплакаться, чем шипеть несколько минут над полуоткрытой ранкой. На окне изморозь успела растаять. Уже ночь. Дома буду только в одиннадцать, но мама не будет волноваться. Как и два дня назад она знает — если я поздно, значит я либо с Ней, либо в библиотеке. По дороге домой любуюсь завитками ветра, подсвеченного снегом — он летит весь в одну сторону, он обрёл цель и направление, он теперь весь един, каждая снежинка кричит об общем — в цель. Опознаю своё окно по включенной гирлянде — первой в нашем доме. И через месяц мы точно поедем на каток.