Тепло

До рассвета остаётся всего несколько часов, и Питер, понимая это, льнёт ближе, проводит костяшками дрожащих пальцев по испещрённой шрамами щеке, ловя кожей чужое тёплое рваное дыхание. Невесомо оглаживает скулы и, ведя рукой вниз, кончиками пальцев обводит трещинки на изогнувшихся в слабой усмешке губах и веки, трепещущие под его прикосновениями. Взгляд потемневших голубых глаз ласкает лицо, шею, ключицы и скользит под одеяло, обжигая голодом бледную обнаженную кожу, и Питеру хочется рассмеяться, горько и тихо, чтобы Уэйд понял, как хорошо ему, как ему мало. Но смех — не то, чем можно разрушить эту зыбкую тишину. Но как же ему мало. — Хочешь ещё, детка? — Уэйд усмехается шире, самую малость сонно, но послушно, с блеском в глазах, приподнимается на локте, и Питер, расслабляясь, откидывает голову на мягкую подушку, позволяя прижать себя лопатками к уже давно смятым и влажным простыням. Тяжесть тела Уэйда, его тепло и его запах отзываются дрожью в позвоночнике, пробегаются мурашками под рёбрами и замирают у солнечного сплетения. — Всегда хочу, — шепчет Питер смазано, — его слова являются чистой правдой — губами касаясь крепкого плеча, и, поднимая взгляд, видит, как сглаживаются острые, резкие черты лица Уэйда, как исчезает его болезненная усмешка, превращаясь в неуверенную улыбку, как тоскливо-нежно он смотрит на него, — прошу, — Питер судорожно проводит коленом по боку, приподнимая бёдра в плавном, слитном движении, и гладит ладонями содрогнувшуюся от соприкосновения спину, — ближе. Уэйд обхватывает пальцами его талию, медленно тянет на себя, притираясь ближе, обдавая жаром вечно возбужденного тела, проводя языком по впадине ключицы, по изгибу плеча и уязвимой, доверчиво подставленной шее с пыльной россыпью родинок. Питер вздыхает, давя зарождающийся просящий всхлип, изгибается, подставляется под огрубевшие, но ласковые руки, которые каждый день держат пистолет и перерезают глотки, покрываясь кровью, а после, ночью, когда солнце в последний раз скользит лучами по постели, раскрывают его, Питера, прикосновениями забираясь под кожу, и бережно, будто охраняя, держат его бешено бьющееся сердце. — Я могу?.. — Да. Да, — подсказывает Питер, направляя, не торопя, и в предвкушении закрывает глаза, когда ладонью Уэйд хватается за железную спинку кровати, чтобы сохранить равновесие и не рухнуть на подкосившихся коленях. — Питер, — хрипит он, обдавая сорванным дыханием лоб, и Питер легко целует его в линию челюсти, в кадык, успокаивая, царапая ногтями предплечье. Уэйд втягивает воздух сквозь зубы, и они замирают, словно пойманные на месте преступления. — Ближе, — сдавленно повторяет Питер, принимая Уэйда в себя, словно в попытке вплавить в себя, и коротко, беззвучно выдыхает от облегчения, когда знакомая, такая родная волна жара прокатывается от крестца вверх. С каждым толчком, с каждым резким движением бёдер и мягким касанием ладоней на пояснице, с каждым вдохом и выдохом, с каждым скольжением кожи о кожу и простыни, Питер захлёбывается. Он захлёбывается в нежности, в восторге и тоске, и всё, что срывается с его искусанных, опухших губ, беззвучное, просящее — имя Уэйда. Он, расхристанный под ним, хватается за широкие обезображенные плечи, крепко и умоляюще, и мажет по уху в надрывном искреннем: «Спасибо», и Уэйд, со страдальческим, болезненным стоном, дёргается в его объятиях, кончая. Тепло разливается внутри и стекает по внутренней стороне бедра, и Питер в истоме прикрывает глаза и поворачивает голову, потираясь щекой о хлопковую ткань подушки, чтобы стереть следы слёз, и Уэйд, задыхаясь, надсадно бормочет в изгиб его плеча что-то ломкое, напоминающее «чёрт, как я…люблю тебя». Питер не отвечает. Ему и не нужно. Простыни хранят их тепло, пока они лежат, не оставляя между друг другом и сантиметра, намертво сплетясь уставшими телами, пока Питер прижимается ближе, пряча лицо в сгибе чужого локтя, пока Уэйд, задумчиво хмурясь, проводит кончиками пальцев по его острым лопаткам, пока напряжённые мышцы под изуродованной кожей вздрагивают в волнении и удовольствии от каждого мимолётного поцелуя Питера, пока слабые солнечные лучи, первые и ненавистные, не теряются в его спутанных влажных каштановых волосах, заставляя их гореть рыжими всполохами пламени. Тишина становится оглушающей, и Уэйд отстраняется, безжалостно утешающим жестом переплетая их пальцы в последний раз перед тем, как встать. Он ускользает, исчезает на глазах, добровольно и непоколебимо, и Питер, не оставляя попыток, в который раз отчаянно подрывается на остывающей постели и тянется за ним с мольбой в скованных движениях, словно поломанная заводная кукла. — Пожалуйста. Дэдпул замирает у порога и тихо отзывается без привычной насмешки в голосе: — Всё, чего ты пожелаешь, сладкий. — Останься. — Кроме этого. Питер смиренно закрывает глаза, застывая на кровати. Вскоре шаги стихают, и он остаётся один на один с утренним холодом, который беспощадно сковывает хранящие его любовь простыни и его тело. Но когда-нибудь, Питер знает, когда-нибудь утро так и не настанет.