Клетка

      Недавно кончилась гроза, капли с крыши отбивают неровный ритм, разбиваясь об листья самшита под окном. Воздух сейчас, наверное, свежий и влажный, с примесью озона. Навалиться бы на подоконник и дышать полной грудью, хватая воздух ещё и ртом, будто пытаясь попробовать его на вкус. Жаль, решетки мешают открыть окно настежь, а через небольшую щель разве только руку высунуть, почувствовать ветер, а не сквозняк на коже.       Да и лежать хорошо, он тонет в мягкости и тепле одеяла и подушки. Судя по всему, Саске вырубило почти на сутки, но он совсем не ощущает себя отдохнувшим. Хочется снова заснуть, но не получится. Остается лежать и ждать прихода Итачи, старый ритуал, родом из далекого детства.       Обычно после «происшествий», как деликатно выразилась бы мама, старший брат оставался рядом, но не в этот раз. Он так решил показать, что доверяет, или наоборот, проверяет реакцию? Может, все приземленней и прозаичней и накопилось много дел, хотя одно другого не исключает. Все равно это лишь бессмысленные догадки. Каждый раз, когда Саске казалось, что он примерно понял образ мыслей Итачи, это оказывалось ошибкой. Ловушкой, в которую он думал, что добровольно попался, хотя его специально вели.       Он и самого себя не в состоянии понять.       Раньше все было четко и просто. С раннего детства его не особо волновало мнение других людей, он умел казаться хладнокровным и отстраненным, даже если задевали за живое. Единственный человек (отец с матерью не сравнились бы в силе влияния), на которого это не распространялось ни в малейшей степени, любил этим пользоваться и играл с эмоциями младшего. Итачи никогда не оправдывался, даже не признавал намеренности, но так сложилось, что Саске стал считать это тренировкой, способом стать сильнее, перебороть себя. Всё ради его же блага, да и Итачи самому не нравилось этого делать. Вроде бы.       Саске действительно дурак.       Хотя об этом сложно судить. Даже поговорить об этом не с кем, хотя он согласился бы на любую тему разговора.       Оттого сильнее сожаление о том, как холодно он говорил с друзьями, как часто отказывался от посиделок и шел в опустевший дом. Тогда шум и почти что назойливость окружавших относительно близких людей выводили из себя, не говоря о внимании многочисленных поклонниц с их яростным шепотом споров по поводу того, кто сядет к нему ближе.       Раньше он любил тишину. Сейчас он жаждет услышать восторги Наруто по поводу нового вкуса рамена или его жалоб на то, что у Саске опять оценки лучшие в классе, хотя небось даже учебник не открывал. Будто это могло быть правдой. Будто Итачи позволил бы подобное.       Черт.       Когда он уже придет.       Хотя он привык ждать, только устал. Сидеть в темноте и одиночестве, пока Итачи не зажжет свет, а с ним и привнесет хоть какой-то смысл в жизни.       — Соскучился? — собственный голос с мерзкой интонацией разрывает тишину. Жаль. Ненависть к ней куда меньше, чем к своим же чертам.       Лучше не отвечать и продолжать думать о своем. В комнате это сделать проще, света из окна все ещё достаточно, чтобы отвлечься на вещи вокруг. Помогает мало, но в темноте подвала было куда хуже.       Интересно, Какаши был рад избавиться от нашего класса, или где-то в глубине души не хотел отпускать?       Карин и Суйгецу все ещё орут друг на друга при каждом удобном случае?       Как Джуго справляется теперь с приступами?       Как Наруто?       Они вспоминают его? Он сам и не думал, что в его жизни столько людей, о которых в той или иной степени заботился, чувствовал ответственность. Значили ли они так много или он сейчас просто пытается убедить себя в том, что его жизнь не вертелась вокруг одного-единственного человека?       — Так легко сдался… Ты действительно Учиха, а, Саске?       Что это теперь вообще значит? Они с Итачи одни, последние Учихи. Это же естественно, тянуться к родственнику? К единственному живому человеку, а не воспоминанию или галлюцинации. Нет, нет. То, что Итачи сделал… Саске должен ненавидеть его. Он же и в самом деле ненавидел, он помнит эту разливающуюся по венам ярость из-за бессилия и непонимания. Нет, хуже. Предательства. Бесконечное повторение одного единственного «Зачем?», на которое не было ответа. До сих пор не получил. И найти сам не смог.       Так где этот праведный гнев, когда исчез без следа?       — Ох, где? Ты и сам прекрасно знаешь ответ, — над ним нависает темная фигура с горящими красным глазами. Пальцы сжимают горло. Этот Саске почти полная копия его самого. Не поведением, конечно. Он не отличается стабильностью, говорит диаметрально противоположные вещи, лишь бы надавить посильнее, копирует голос и выражение лица других людей. Особенно хорошо получается брат и иногда возникали проблемы с пониманием реальности происходящего.       — Тебе нравится. Тебе нравится все, что он делает, и что сделал с тобой. Это же такое выражение любви. Внимание и забота. Сколько усилий ради тебя. Так приятно быть в его власти, потому что это значит, что ты ему дорог. Хах.       Может, будь все по-другому, Саске бы действительно не сопротивлялся и был счастлив быть с Итачи так близко. Не только морально, но и физически. Они всегда были особенными братьями. Как минимум, целоваться для них не было чем-то необычным ещё с тех пор, как Итачи стукнуло тринадцать.       — Как думаешь, насколько его увлечения, или как ты называешь «любви» хватит, и он тебя бросит?       Заткнись.       Любовь Саске всегда была безоговорочной и преисполненной некой наивностью. Только иногда она отступала перед обидой, когда его в очередной раз обманывали и больно тыкали в лоб до красноты. Потирая лоб и называя нии-сана обманщиком, он обещал себе, что больше не поведется и это был последний раз, когда он поверил. Но через пару часов все забывалось и без усилий со стороны брата.       В отличие от большинства детей своего возраста, у Саске не было секретов от Итачи. Большую часть он рассказывал сам, а то, что тщательно скрывалось, тайным все равно не было. Это правило никогда не было обоюдным.       Ещё до смерти родителей, он знал о том, что происходит в жизни старшего за пределами дома и внутри его комнаты только из разговоров за семейным ужином.Лишь пара слов доставалась лично ему, если хорошенько постараться. Читай: надуть щёки, распахнуть глаза и буквально не отлипать, пока крепость не падёт, что требовало всё более и более высокого уровня мастерства упрашивания старших братиков.       Когда-то несколько часов посиделок перед сном превратились в пару минут, а затем прекратились вовсе. В то же время, отец перестал расспрашивать Итачи об успехах и они двое сидели за столом, после некоторых, казалось бы случайных фраз сталкиваясь холодными взглядами. Таблеток, которые раньше мать принимала только перед сном, стало больше, и нередко ее можно было найти сидящей в гостиной, смотрящей в окно и рассеянно вертящей в руках вышивку.       А Саске лепетал о своих незатейливых детских делах и пытался понять, что происходит. Итачи однажды сказал, что все нормально и это не его, Саске, дело, не оставляя пространства для маневра. У Саске не было выбора, кроме как присмиреть и не лезть.       Тем более что меньше, чем через месяц, все это стало неважно, ведь семья Учих стала состоять из двух братьев. Младшему казалось, что они вновь сблизятся, но этого не произошло. Они, Итачи, каким-то образом стал ещё отстраненней и холоднее. В то время у Саске пространная боязнь что вся их предыдущая близость была ради родителей стала восприниматься как аксиома. Тем не менее, убеждал он себя в том, что брат занят юридическими вопросами, работой и прочей ответственностью, которая на него, как совершеннолетнего наследника, свалилась.       Работал старший действительно много. Наследство вполне позволяло этого не делать, но Учиха не из таких людей, которые позволяют себе сидеть без дела. Саске не особо лез в эти дела, не из-за возраста, а из-за других интересов, но ему казалось несколько странным и напрягающим, что Итачи, даже спустя несколько лет, когда весь процесс налажен, часто уходил ночью. Не говоря младшему (не стоило бы этому удивляться). Он узнал об этом случайно, чуть больше года назад, из-за обострившихся проблем со сном.       А ещё Саске не нравились приятели-коллеги брата, которые никогда не бывали у них дома, но с которыми пришлось пересечься пару раз. Итачи это забавляло, в свою очередь, он был довольно равнодушен к повышенному вниманию к младшему брату.В то же время, круг непосредственного общения проходил некоторый отбор. Ещё в младшей школе старший мог вовсе напрямую сказать не дружить с кем-то и Саске слушался, аргументация ключевой роли не играла.       В остальном младший должен был справляться сам. Даже когда после перехода в среднюю школу подросток заметил странную заинтересованность и взгляды одного из преподавателей, брат сказал не делать глупостей, и на этом все. Хотя учитель вскоре уволился, но это казалось лишь удачным совпадением.       До определенного момента.       Это был не сталкеринг, а последствия спора. Сакура ненавидела проигрывать. И ей нравился Саске. Она не была помешанной фанаткой без моральных принципов.Взяв какую-то не особо мерзкую или значимую вещь у него в комнате, она выбралась бы обратно в окно. На следующий день пришла бы на занятия, в обед предложила бы поделиться с Саске помидорами, дала бы Наруто подзатыльник за несделанную домашку, но позволила списать хоть часть. Пусть она не была подругой, лишь одной из одноклассниц, но и не совсем чужой и иногда с ней даже можно было иметь дело.       Но Итачи был дома.       И решил проблему радикально.       А Саске ещё пару дней ходил в школу, откуда и узнал о дурацкой затее, пока не нашел во время уборки закатившийся под кровать знакомый брелок в виде цветка сакуры (как он не заметил его раньше?). А потом и убранный в подвал ковер. Верить догадкам не хотелось и желающий развеять сомнения, он дождался возвращения брата. Тот, выслушав желание поговорить, предложил для начала попить чай, и оставалось согласиться, потому что предложением это вовсе не было.       А потом он очнулся запертым в подвале. Как в какой-то шутке.       Вся эта несдержанность и спонтанность Итачи была крайне несвойственна. Возможно, его вывела из себя собственная ошибка недооценки глупости подростков или что-то извне. Явно Сакура не была главной причиной, но тем легким порывом ветра, из-за которого всё рухнуло.       Он видит её во сне. Очередная насмешка разума. Уже мертвую или в последние мгновения агонии, и невозможно не смотреть в ее глаза с полопавшимися капиллярами и не слышать хриплый, надтреснутый шепот, который пугает больше отчаянных криков. Проснувшись, он никогда не помнит слов.       Саске претила мысль лишения человека жизни. Ему и идея смертной казни не особо нравилась. Но ради защиты дорогих людей он смог бы убить. Жаждал бы мести, если бы у смерти родителей был виновник. Ведь это одно из проявлений любви. Иногда приходится идти на жертвы. Может, это и сделал Итачи? Посчитал …Сакуру слишком большой угрозой? А если не её, то других, уже совсем не безвредных. Ради него, Саске, младшего брата.       Это и моя вина?       Можно ли было предугадать? Если подумать, с начала учебного года брат стал отвозить младшего в школу и заставил уйти из секции кендо, так что время проведенное вне стен дома сводилось к необходимому минимуму.       У них был спарринг дома, в конце которого у Саске по всему телу цвели синяки и не получалось унять дрожь в ногах, а Итачи дышал все так же ровно. Хотя тот забыл про выработанный с юных лет режим и, казалось, совсем не спал, выглядя хуже, чем обычно. Что в случае старшего означало лишь чуть меньшую безупречность, и пропасть между ним и остальным человечеством оставалась такой же широкой.       «Плохо», — от одного единственного слова жар сменился покалыванием и постепенным онемением холода, овладевшим телом, засев в груди. Слов не было, и несогласия с правдой тоже. Старший вышел из додзё, а подросток все стоял, замерев, со склоненной головой так, что челка и передние пряди закрывали лицо, а ногти терзали ладонь. Нет, равнодушие отца, его разочарование никогда так сильно не било под дых, но сыграло отличной растопкой нового витка рефлексии и как следствие, замыкания в себе.       Судьба Саске была решена задолго до этого и «проверка» была глупым фарсом, чтобы напомнить младшему о его слабости, о силе старшего и подтвердить уже сформированное решение Итачи. Не дать Саске иного выбора, как принять судьбу, выбранную братом. Быть узником клетки своего дома, своей и чужой любви.       Из окна доносится шорох шин по земле. Доппельгангер бормочет про мужа, вернувшегося домой, и замирает в углу, растворяясь в тени, заползая в больную голову бесплотным голосом. Остальные звуки тонут в пространстве дома, или Саске выпадает из реальности, но тянущая, растущая опустошенность пропадает.       Итачи входит бесшумно и открытая дверь каждый раз становится сюрпризом, как ни прислушивайся. В руках у него поднос с тарелкой вчерашнего супа, но Саске мутит, хотя поесть стоит. Хотя бы ради того, чтобы в него не запихивали силой.       — Как самочувствие? — в комнате полумрак и поставив поднос на стол с лежащими книгами и блокнотами, Итачи задергивает шторы, создавая глубокую темноту.Все тем же обычным твердыми, но неспешным шагом идет к выключателю и искусственный желтый свет разливается с потолка, обжигая сетчатку и кожу.       — Нормально. С возвращением, — приветствие младший добавляет с небольшой задержкой, что уже прогресс благодаря урокам вежливости старшего.       Итачи облокачивает подушку об изголовье, чтобы Саске было удобно сидеть. Ему самому все ещё больно напрягать предплечья даже для такой легкой нагрузки.       — Ешь.       Хоть ложку он держать в состоянии. Внимательный взгляд аппетита не добавляет. Запели монотонно и вырывающе громко сверчки или цикады, он никогда не умел их различать.Ложка теплее руки, суп совсем остыл и стекает склизко вниз по горлу, но преодолевая тошноту и терпя неприятную тяжесть в животе, Саске доедает обязательную порцию.       — Спасибо, — старший довольно хмыкает.       — Тебе надо сменить повязки.       В чём-то порезы даже красивы. Ярко-красный, прячущийся за белым, в этом прослеживается нечто интимное.И боль естественна, неотделима, когда приоткрываешь завесу между внутренним и внешним.       Ноющие раны достаточно свежие, бинты присохли, но Итачи действует аккуратно и осторожно, и цепкие пальцы легко поглаживают места порезов и чистую кожу рук, согревая, пуская дрожь. Причинять боль нет необходимости, сейчас время утешения и заботы.Если использовать только жестокий метод, то подчинение будет не полным, злоба будет копиться и неминуемо грянет, чего допустить нельзя.       Явно останутся шрамы. Это хорошо, это вечное напоминание.       Падение Саске ознаменовала неспособность не наслаждаться вниманием, близостью с братом. И редкая нежность, ощущающаяся липким, застывающим ныть зубы сахарным сиропом, приторной патокой, что воспринималась пыткой и наказанием. И даже причиняемые мучения вызывали отклик обжигающей искрой перекрученного больного удовольствия.       Нужно ранить тело, которое наслаждается. Но ранить недостаточно. Им одним все не заканчивается и импульс проходит дальше, в самое нутро, вызывая новые ответные волны. Нужно ранить сердце, мозг, чтобы либо не испытывать этих чувств, либо перестать… Сопротивляться, обманывать себя же?       Сама мысль о том, чтобы сдаться и принять, признать то, что сидит внутри, должна казаться абсурдной и неправильной. Но с каждым днем становится все притягательней.       Откладывать неизбежное уже не выходит. Саске через силу поднимает голову и не скрываясь смотрит на брата, но глаза подводят, выхватывая отдельные области, детали, запечатлевая. Привычный костюм, утром тщательно выглаженный в прачечной и едва примятый к вечеру. Под глазами темные круги и вид какой-то неопрятный, может из-за волос, выбившихся из хвоста. И пахнет от него не дорогим одеколоном, а порохом, кровью и чужим, налипшим страхом.       — Как у тебя дела? Выглядишь уставшим.       — Много работы.       — Я так и понял. Можно мне спускаться в гостиную? С тобой, посмотреть телек. Я буквы уже видеть не могу. Или хотя бы радио, помнишь, отец его всегда сам чинил.       — Оно окончательно сломалось и его выбросили. Не помнишь?       — Нет. Жаль. Мне казалось, валяется где-то.       — У тебя все ещё есть плеер.       — Ха-а, — соглашаясь выдыхает. Это все ещё не правильный, полный ответ и терпеть спокойный, но неопределимо давящий взгляд сейчас нет сил. — Просто… Мне хочется знать, что кто-то в этот момент слышит, видит то же, что и я. И вообще, сам эфир это доказательство, что другие люди есть. Иногда этого не хватает, — старший едва уловимо нахмуривает бровь, не меняясь лицом в остальном.       — Хорошо, как появится возможность, займусь этим. Я не враг тебе и это не наказание. Пока это необходимость, — непонятно только, насколько велико влияния самой внешней ситуации, а насколько самого Итачи. Верно, удачно сложились обстоятельства и рациональное решение не противоречило внутренним демонам желаний.       — Нии-сан, что ты имеешь в виду? — старое обращение вырывается из заточения.       — Я не понимаю, от чего меня нужно так защищать? — с подбирающимся сухим отчаянием и растерянностью в голосе. Крупицы информации приносят лишь сумятицу и вопросы. Задать же их мешает щелчок по лбу.       — Как минимум от самого себя, не думаешь? Ты все узнаешь, когда придет нужное время, пока слишком рано, — подросток все ещё напряжен, но не дергается, когда старший закладывает его отросшую прядь челки за ухо. — Обещаю, — является ли это обещание таким же, как и сотни предыдущих, обманом, который и не должен был никогда сбыться?       Разговор зашел в тупик, как только и бывает последние годы. Итачи умеет мастерски выходить из него, разражаясь философскими монологами (Учиха-старший приобрел эту страсть, известную только младшему, ещё в бытность ребенком, следящим за едва начинающим познавать мир братом), но не сегодня.       — Ты останешься со мной сегодня? — звучит гораздо более жалко, чем предполагалось.       — Раз ты так очаровательно просишь, у меня нет иного выбора, — быстрый взгляд на наручные часы, единственные в комнате. — В твоём состоянии хорошо много спать. Поднимайся, я проведу тебя в ванную.       Саске впервые за сегодня встает с кровати и идет следом за братом, за приоткрытую дверь. Младший замирает на миг перед порогом, впитывая наслаждение от иллюзии свободы. Один короткий маршрут в сопровождении, но проходя мимо лестницы вниз видно часть гостиной с маминым креслом и коридор ведущий к входной двери. Которая всегда заперта на ключ, которого у него, конечно, нет.       В ванной сыро, крыша опять протекает. Жаль, из-за сложности положения несколько опасно впускать посторонних в дом.       — Если понадоблюсь — зови, — подросток кивает и остается в комнате один. К его удивлению, он слышит удаляющиеся шаги, скрип лестничных ступенек и шум воды во второй ванной на нижнем этаже.       Он старается не намочить бинты и одновременно с этим закончить поскорее, итак застопорился. На стене висит новое зеркало, и приходится смотреть в пол или любую другую сторону. Это не спасает.       — У тебя сейчас сотни вариантов выбраться из дома, раз уж ты такой трус и боишься прямого столкновения. Но нет, это же заставит хозяина в тебе разочароваться, а это хуже смерти, — это уже совсем плоско, прямо и не оригинально. Так почему колет?       Итачи его хозяин и создатель. Даже та непокорность, бунтарство следствие направленных действий и существуют абсолютно намеренно, а вовсе не вопреки. Саске не является идеалом. Смысл в развлечении в процессе, последующем наблюдении за делом своих рук.       Быть может, это иная причина поступков старшего. Ревность творца к творению. Что кто-то другой может вмешаться и добавить в Саске чего-то своего.       Саске ударяет кафельную плитку стены, а затем ещё и ещё. На синем остаётся красная кровь из разбитых костяшек, но кроме них и порезов все цело, и даже не придется выковыривать куски стекла. Какая дальновидность и самоконтроль.       Дом темный и совсем пустой, оттого и гулкий.       Возвращается к себе Саске почти бегом, видя лишь полоску света из-под двери.Он падает на кровать спиной и лежит, раскинув руки с закрытыми глазами, загнанно дыша, пока брат не возвращается к нему и не ложится рядом, словно таков привычный порядок вещей.       Ещё относительно рано, так что Итачи читает одну из книг, которые разбросаны по комнате.Так-то старшему положено носить очки для чтения, но в вопросах собственного здоровья он зачастую проявляет необычное пренебрежение. Вроде Саске эту книгу начинал и ему даже понравилось, если бы не бесчисленные примечания и сноски, без которых текст понять нельзя, что старший в свою очередь за минус совсем не считает, а большинство отсылок и многие иностранные слова он знает и сам.       Саске лежит на соседней подушке, перебирает длинные пряди, ещё слегка влажные. Микото часто делала так с Саске в детстве. Может, с Итачи тоже. В отличие от отца, мать не столь скупилась на телесные проявления любви. Они оба это у нее переняли, хотя и только по отношению друг к другу.       Легко представить, что уже тугие нити обвивают предплечья, прорывающиеся под кожу, по венам и артериям к сердцу, и внутри нет ничего кроме черноты, которая смешалась с кровью и разлилась по горлу. Страха нет, лишь облегчение, которое испытываешь всякий раз, как затянувшееся ожидание сменяется ясностью. И уже не важно, оправдались ли надежды, или худшие подозрения.       Мир сужается, ничего больше нет, кроме человека (человека ли?) напротив. Он впитывает тон, громкость, интонацию голоса, не осознавая смысла, с грани транса.       — Не забывай про таблетки.       Саске раскрывает широко глаза и замирает. Он группируется, как единственное, что можно сделать при падении с высоты. Стоило помнить, что Итачи слишком идеален, чтобы упустить настолько важную вещь или повестись на хорошее поведение.       — Нет, — качает слабо головой.       — Саске.       Подросток вцепляется в свои предплечья, чтобы отрезвиться, но обжигающие руки, легко разжимающие хватку, стоит лишь коснуться, делают это лучше. И сжимают крепче.       — Прекращай пустое упрямство, так ты вредишь лишь себе, — это явный факт.       Саске принимает таблетки и стакан воды из рук. Теперь он хоть сможет заснуть.       Старший не позволяет отвернуться, сжимает волосы на затылке, тянет, открывая из-за отросшей челки лицо брата. Рассматривает, поглаживая большим пальцем скулы, челюсть, шею, сильно давя. А налюбовавшись, притягивает и целует, совсем не мягко и нежно, но и без намека на продолжение.       «Верно, Итачи важные эмоции, любые, чего сейчас не дождешься. Потому не стоит беспокоиться, сегодня. Вот через пару дней, когда совсем оклемаешься, куда интересней. Да и за очередное послабление надо будет заплатить»       Саске чувствует, что почти привык. Страшно не от ситуации, а от того, что рано или поздно, все закончится.       Нии-сан всегда знает лучше.       Ведь я действительно люблю тебя.