chrysalis

Тишина была живой. Такой многотонный огромный хищник, замерший без движения, в ожидании лучшего момента для нападения. Не сводящий с жертвы бесчисленных, мутно светящихся глаз. Ткань купола палатки, закиданная по верху еловым лапником, защиты не давала никакой. Тишина с самого вечера стекала с гор, растягиваясь по склонам, придавливая грузным брюхом близкий ручей, дышала выстуженно между стволов деревьев, выдыхая в подлесок плотный, вязкий туман. Октябрьский несмелый рассвет наползал на небо размазанно и блекло, выигрывая у ночи по чистой случайности. Брок Рамлоу просыпается в еле-еле разбавленной темноте от мутного беспокойства. Зимний четверо суток не спал. Не ел, не шевелился, лежа на огневой точке, врастая бедрами в жиденький мох, выслеживая цель. Цель была сложная, важная и совершенно психованная. Мелькнула на секунду в просвете между одинаковыми корпусами военного городка на излете четвертых суток. Но Зимнему Солдату достаточно было этой секунды. Брок вывалился из неглубокой дремы от выстрела, от толчка в локти. Сдернул Джеймса с лежки, и, с ним в обнимку, сполз со склона, где-то по дороге разобрав и упаковав его винтовку. Тени у Зимнего под глазами были фиолетово-серыми. Брок поймал себя на остром, болезненном сочувствии и злости. Часов двенадцать потом они тащились пешком под мелким промозглым дождем до точки эвакуации. Рамлоу с каждым шагом все больше ненавидел собственных пилотов, безопасников и снабженцев, октябрь, лес, херовы эти мелкие колючие кусты, цепляющиеся за ноги, скользкий мох, эту сраную страну, будь она проклята, и ненормальную, сказочную какую-то красоту окружающего всего, которую он даже не способен был в тот момент оценить нормально. Потому что он устал, хотел спать, жрать, помыться. Хотел согреться и высохнуть. В первую очередь, согреться и высохнуть, потому что мокрым и промерзшим было даже белье. И он беспокоился. Да, Зимний был выносливее в десятки раз, и четверо суток без сна не было для него пределом, и простуду он словить не мог, потому что чертов супер. Но это все нифига не мешало Рамлоу яростно за него волноваться. Взгляд выхватывает из темноты монохромное кружево ельника, неуверенно обрисованное предутренним сумеречным светом. Воздух внутри палатки сырой и льдистый, больше похожий на воду в затоне ручья — с отчетливым привкусом лежалой листвы и еловых корней. От тела Зимнего тянет неестественным для живого холодом. Брок все никак не может привыкнуть, что в глубоком сне Джеймс словно впадает в анабиоз: спадает до минимума сердечный ритм и дыхание, тело остывает и тяжелеет сильнее. Это каждый раз мучительно жутко, просыпаться с ним таким, потому что мозг в первые несколько секунд в неполном пробуждении успевает убедить Рамлоу в том, что Зимний мертв. И Брок дергается, давясь скакнувшим под гортань сердцем, будит его, судорожно лапая, целуя жадно прохладные неотзывчивые губы, дожидаясь жаркого удивленного выдоха, живого ответа. Словно каждый раз из сна Зимний выбирается, как из криокапсулы. Прицельно в горячие руки Брока. Он готов, вообще-то, сколько угодно лезть в ледянющий до ожогов криогель по самые глаза и на себе выволакивать в жизнь спящее тело. Брок готов сколько угодно подставлять ему руки. В этот раз он сдерживается. Он чувствует шеей медленные поверхностные выдохи, чувствует ладонью ленивые колебания спящего сердца. Но все равно тянет его левую руку на себя, живот обжигает тяжелым холодом, подсовывает металлическую кисть себе подмышку, плотнее запахивая полы толстовки. Изо всех сил удерживая собственные руки от того, чтобы сжать Джеймса до хруста костей. Зимний не двигается, в вымученном плотном сне — больше сгусток выстывшей темноты, чем живое существо. Рамлоу ждет, со смирением, удивляющим его самого. Он терпит свой страх — иррациональный, необоснованный, но гложущий. Реальный. Металлические пальцы едва ощутимо сжимаются у Брока на боку, и синхронно с этим сжимается у него горло от истошной остервенелой нежности. В его руках — вочеловеченная неизбежная смерть. Усталая до серости, но смерть. Льнет к нему неизмеримо сильным телом, мягко, как невесомая кошка, как шелк, как озерная вода. Доверяя ему. Зимний Солдат лежит под боком своего куратора и спит. Спокойно настолько, что кажется мертвым. Броку приходится задержать дыхание, сделав потом два медленных глубоких вдоха, чтобы глотку разжало. Он вплетает пальцы в гладкие прохладные волосы, успокаивая себя лаской скользящих по костяшкам прядей. Жалеет только, что смола на руках осталась заскорузлыми липкими чешуйками, мешающими ощутить в полной мере бархатную теплоту кожи на затылке Джеймса. От Зимнего густо пахнет дымом, мокрым хвойным ветром, мхом и черничным листом, который тот щедрой горстью кинул вчера вечером в кипяток. Рамлоу поднимает взгляд в еловую темноту, раскрывая глаза максимально широко, промаргивается с усилием, выгоняя из-под век дымное жжение. Он прекрасно знает, что дыма здесь нет. Просто Зимний прижимается чуть ближе, чуть сильнее жмет на ребра, голову устраивает на груди. Брок выдыхает дрожаще, скашивает взгляд вниз. Джеймс просыпается, поднимаясь с бессветной глубины медленного сна на стук сердца Рамлоу. — Ты на меня смотришь, — ворчит он сиплым голосом. Брок хмыкает: — Ага, такой вот я подлец. — И что? Хоть что-нибудь видишь? Темень же. — Тебя я буду видеть, даже если ослепну, — отвечает Рамлоу внезапно серьезно. Он не ожидал от себя этих слов, поэтому и сдержать их не успел. Джеймс фыркает: — У тебя зубы не свело сейчас?— и трется заросшей щекой о ключицу, сдвинув подбородком воротник флиски. Рамлоу легонько пинает его в колено: — Козел ты, Зимний. Отмороженный. Все, упущен романтический момент, иди на хер. — Сейчас? Я могу. Хочешь поспорим? — Я не хочу спорить, Джей. Я хочу на пляж. Желательно, где посуше и потеплее, и нет этих сраных елок и ощущения, что сейчас пойдет снег. — И тебя там, в теплой соленой воде, — договаривает Брок про себя. — Ну, может, в следующий раз мне нужно будет убить кого-нибудь на Карибах, — усмехается Джеймс, — или Гавайях. На мне охренительно будет смотреться тот хомут из бумажных цветов. Как его там, леи? Похер, думает Рамлоу, похер, как. Эти слова Зимнего бьют больнее и сильнее, чем он сам. ‘Нужно будет кого-нибудь убить’ Ему всегда нужно будет кого-нибудь убивать, пока функционирует его тело, или пока владелец не решит, что затраты не окупаются. И нет бы Броку поджать яйца и сидеть себе, на ставшем теперь тепленьким месте куратора Призрака Гидры, и не разевать жадную пасть на нереальное. Нет. Ему мало джеймсова доверия и преданности, мало его улыбок и поцелуев, мало его смеха, которого никто, кроме Брока, вообще не слышал. Мало того, что есть. Броку нужна его свобода. Для него — свобода. Джеймс садится плавно, поворачиваясь к Броку корпусом, смотрит долго из-под еловой темноты. Это невозможно, но Рамлоу различает цвет его глаз. Металлическая ладонь лежит по центру грудины, невесомая и теплая. — Я, вообще-то, тебя понял, — с такой же серьезностью произносит Джеймс. Броку охота постучаться головой о камень, или завыть, или выломать из костной сетки то место, под металлической ладонью. Прямо над сердцем. Поэтому он просто накрывает рукой жесткие пальцы, прижимая, усиливая давление. — Слушай, очень скоро ты убьешь их всех. И я буду с тобой, а когда не смогу уже убивать, буду заряжать тебе магазины. И ты убьешь их всех, и будешь свободен. А я буду за твоим правым плечом. Буду до тех пор, пока тебе это будет нужно. На последней фразе Рамлоу сводит горло так, что он едва дышит. Ему очень хочется заткнуться или, хотя бы, не смотреть Зимнему в глаза. Тот первым отводит взгляд, смещается, складываясь, пригибаясь, упирается лбом в руку Рамлоу. Потеплевшие пальцы под ладонью чуть подрагивают. Брок пялится вверх, в полог палатки и часто моргает. И старается дышать неглубоко. — У меня правая сторона тела слабее, ты знаешь, — почти шепчет Зимний Рамлоу в грудь, — это не изменится. Брок опускает свободную руку на горячий затылок Джеймса, прижимает к себе ближе и, наконец, длинно выдыхает.