Кто защитит тебя

Прикосновения не будет, только застывшая ладонь, близко, почти осязаемо, что никогда не опустится на плечо и даже не поднимется на его уровень. — Возвращайтесь к рассвету обязательно, — и тревоги в голосе не будет, останется лишь ее тень, что задрожит по углам дворца, и тоски, и мольбы… Никогда. И в коротком взгляде перед тем, как совсем уйти, не появится просьбы себя остановить. Каждое расставание мимолетно, и лишь перемежаясь с еще более короткими встречами, становится невыносимо-вечным.

***

Мгновение нельзя задержать, всякий раз оно безвозвратно уходит. Всякий раз… Королям недосуг каждый день переживать боль разлуки, тяжесть ожидания и радость встречи. И ни в чем они не проявятся. И только… — Что это, у тебя в волосах? …крохотный листик, чтобы вытаскивая, провести по золотистому локону, чтобы заставив повернуться и осмотрев со всех сторон, окончательно понять, что принц дома.

***

Прикосновения не будет, даже случайно, несмотря на то, что стулья уже давно стоят слишком близко и слишком близко мелькают ладони. Нет даже случайных царапин от перстней. И только движение воздуха, легкое, как дыхание, когда идет разговор лицом к лицу, свободно и полно говорит, что рядом обязательно есть второй, что если обернуться, будет видно глаза, ищущие той же встречи, что если забыться на миг, можно почувствовать живое тепло. Но лишь к концу трапезы, с вином в руках, король обернется, чтобы едва заметно склонившись к принцу говорить о важных мелочах. И лишь тогда ощущение неприкосновений уйдёт, всё уйдёт во взгляд.

***

Может это неправда, что необходимо после столетий еще обсуждать каждый давно известный момент. Может, неправда, но каждый раз перед сном, если отец позовет, принц придет, чтобы услышать, чтобы заметить за привычными словами алое, теплое, точно сердце «я все еще беспокоюсь о тебе». И в мягком свете смотреть, как оно пульсирует с каждым шагом, каждым вздохом такой мощной, но такой успокаивающей фигуры. И когда он случайно уснет, король с беззвучным вздохом поднимет его на руки и прижмет к груди. Вместо того, чтобы нести в комнату, замрет, слушая спокойное дыхание и такое же спокойное биение сердца, ощутимое там, где держит рука… Принц все такой же маленький, все такой же тонкий, все такой же помещающийся в раскрытых ладонях… Что ж, может быть, совсем немного больше. И держать его, прижимая к груди, все еще так спокойно и тепло. Может, он бы и рад так стоять до утра… Но сонное движение и скоро уже принц опущен на кровать, его туфли сброшены и одеяло закрывает почти до самого носа. Король переодевается медленно, лишь бы перебороть горячее умиление в груди. Но однажды все равно нужно опуститься и оказаться рядом. И смотреть, сколь мирен и покоен во сне принц. Сон не придет и тоска снова завладеет сердцем. Прикосновения не будет, а иначе жажда спрятать столь хрупкое сокровище победит навсегда. Да, лучше было бы прятать его, там, под мантией, навсегда защитив от любого события… Но это была бы не жизнь. Спокойнее было бы сокрыть во дворце, но ни одна твердыня не стоит вечно, и пусть лучше он будет там, в лесу, пусть лучше умеет себя защищать… Но рука все равно тянется, и падает, не касаясь. Тоска размывает взгляд и уводит за собой в сон. Принц проснётся первым, и почти — но только «почти» — неосознанно прижмется щекой к размягченной ладони, не замечая холода и остроты перстней, видно, не снятых лишь случайно. Когда-то эта рука была щедрее на ласку, а теперь будто боится чего-то… И пугать еще сильнее совсем не хочется. Хорошо, что можно хоть так, вжавшись щекой, лежать до самой поры подниматься… Даже если король проснется, сделает вид, что все еще спит и не замечает. Близко та невидимая граница, за которой дремлет тепло, к которому не так уж давно можно было прижиматься, и, спрятавшись, кажется, от всего мира, снова засыпать, чтобы проснуться уже в тронном зале и выслушать строгих наставлений и обещаний, что это в последний раз сошло с рук… Лишь с тем, чтобы все повторилось еще раз. Потому что тогда страх разлуки был самым сильным. И никогда не узнать, отчего это кончилось. Но принцу кажется, что он понимает… — Ты сразился с собой и, к сожалению, победил… — прошепчет он, и невольно вздохнет, и прижмется ещё плотнее.

***

Проснувшись, король обязательно станет сердиться, может лишь оттого, что след камней нестираемо-ал. И не отпустит даже переодеться, до тех пор, пока отпечаток не разгладится, а когда отпустит, вдруг ощутит, что не должен был. А затем в тронном зале чувство это усилится, преумножая желание остановить, схватить за плечи и не выпускать никуда. Упрямое и уверенное предчувствие беды сдавит горло, заставляя с тревогой смотреть в спину. Но ни слова не вырвется, как бы близко к приоткрытым губам не подобралось… И зачем-то тоже встревоженный принц уйдет так, как всегда.

***

Бывают дни, когда короли, забыв гордость, отбросив величественность и степенность, могут бежать, бежать, с лицами, искаженными испугом… Раз в сто или даже пятьсот лет. В этот день король не видя и не слыша ворвётся в комнату, где оставят принца, бросится к постели, сдавливая крик в груди. Принц сядет и улыбнётся, немного виновато, но весело, потому что все уже хорошо. Ни слова. Только взгляд — страх, дрожь, «не нужно было пускать». Всё будет хорошо, лишь руки будут болеть от впившихся в запястья пальцев. Король почти не сможет дышать, а если двинется — двинется слишком резко. И слишком резко склонится, осторо всмотрится в лицо… «Не нужно было пускать…» Снова. Снова. Снова. Задрожит воздух. «Только ты…» И произойдёт. Губы приникнут к губам, и густо, медленно потечёт сквозь них чернотой тревога, беспокойство, постоянный страх потери… И такая им странная навстречу радость и легкость: главное вернуться, главное вместе, главное теперь честно и по-настоящему… Но едва потянутся руки, король отпрянет и спешно уйдёт, чтобы в рассеянном раздражении не слышать, что случилось в лесу.

***

Неделю и ещё немного Леголаса не выпустят из дворца, но во все это время он не увидит отца. Встреча случится лишь после первого выхода, и обернётся объятиями. Без стен и дверей комнат, где каждый сумеет увидеть их, они застынут, сжав друг друга. Сольются дыхания и биения сердец, может быть, откровеннее и яснее сообщая правду, но никто и ничто не сумеют разделить их в это время. И время поплывёт мимо, не касаясь и не напоминая. И каждое случайное движение кончится лишь ещё более крепкими объятиями. «Не оставляй меня, не уходи никогда никуда…»

***

Всё пойдёт так же, как прежде, но ощущаться станет упорно иначе. После каждых объятий взгляд снизу вверх — вопрос, будет ли снова можно. Нельзя. Но можно прийти без просьбы и можно сесть у ног и положить голову на колени. Король гладит будто совсем без мыслей, но слишком уж нежно, слишком осторожно. Всё будто в лёгком сне, недвижимо или плавно, смутно и все-таки свежо. Ничего не нужно делать, но Леголас все же смотрит наверх, на застывшее где-то в прошлом лицо. Замирает ладонь и тяжёлый ответный взгляд повторяет: «Нельзя, нельзя…» Но как ни одинаков кружащий танец падающих листьев, с каждым разом они устилают землю всю гуще. Так гуще станут и чувства, с каждой встречей, с каждым, пусть лишь на крохотную нить ослабевающим «нельзя»… И пройдёт столько времени, что невозможно будет от них дышать, и никого оно уже не удержит. Тогда тихое: — Сходи со мной. Будет принято слишком легко.

***

Лёгкой и выдающей радость будет походка Леголаса, и это не даст королю услышать разум, отнять руку и не пустить так далеко от дворца без защиты. — Я нашёл прекрасное место, — и нельзя будет не поверить свету его глаз и не поддаться чувству единения, прохлады леса и чего-то далёкого, юного, вольного… И все это закроет его глаза до конца пути. И лишь остановившись, король ахнет и бессильно прильнет к стволу дерева. Он узнает тихую, опутанную уютной тишиной, но за столетия заросшую поляну сразу. — Ты помнишь… — слабо, и нежно, и больно. Здесь гуляли они давно, ещё живя в прежнем дворце, с маленьким принцем… и с ней. Сколько было надежды, что Леголас позабыл, и не знает тоски по этим прогулкам. Посереют глаза и опустятся руки. Леголас их коснётся, с удивлением и сочувствием. — Нет, не помню… Мы были здесь? Из всего леса… И это отчего-то значит много. Это значит, нужно помнить. Это значит, нужно забыть. Это значит связь глубока… Или просто ноги Леголаса помнят дорогу. — Мы часто здесь бывали… — и запрет рухнет. Нельзя с такой усталостью быть одиноким, и нельзя не устать от событий и памяти. И случится во второй раз. Без мыслей, без понимания, с чьей стороны, без возможности дальше говорить «нет».

***

Как долог был путь до второго, так будет короток до третьего и всех следующих. Неделя, день, час. Станет так важно, как дыхание, так часто, так незаметно, будто это не должно никого смущать… Или просто никто не может быть также важен. И каждая разлука будет нести боль. И каждая разлука принесёт королю страх. И погрузив голову в холодный закрытый кокон, однажды заставит с бессильным ужасом смотреть на собственные мысли. Ведь все идёт к тому, чтобы из поцелуев, и из касаний, и из объятий исчезнет невинная нежность — и не случилось ли так уже? , — к тому, чтобы невозможность отпустить стала до того серьёзной, что её нельзя будет успокоить или скрыть. Допусти хоть шаг — любовь необратима… Любовь. Король вздохнет, пытаясь искривить губы в улыбке, но даже в насмешку над собой не сумеет. Любовь — вот как, вот так это называет сердце, и в глубине так искренне верит счастью в глазах Леголаса, и оправдывает себя этим. Но какое в этом для Леголаса счастье… Что за радость… В мути духов не бывает, но бывают голоса. «Не для того он тебе подарен». Зачем же было начинать? И нужно перестать. Не перестать.

***

Можно ли быть одному в лесу? Нет. Шелест листьев и трав, песни птиц и заботы животных обязательно окажутся рядом, даже тогда, когда убежишь от товарищей. Но Леголас все же скроется — высоко, далеко от всех и вздохнет вместе с ветром. Вниз вместе с листьями полетят сомнения и растерянности. Отчего так много печали в отце, всякий раз, даже если он просит о нежности сам? И чем больше тепла, тем больше и тоски… Но если не прийти, если не поцеловать — счастливее он не станет, только будто замёрзнет… Что можно тут подумать? Все началось с него, без просьбы, без знака, так искренне… Но сразу же так печально. И из решений придёт лишь одно: Может быть, этого просто мало. Может быть, все нужно сказать. Может быть, нужно быть окончательно рядом. Мыслью этой принц полетит с дерева.

***

Встреча. И невстреча глаз. Тяжёлый усталый король без короны и лёгкий на крыльях мгновения его сын. — Ты куда? — Навсегда. — Почему? Тишина полнится удивлением, удивлением друг от друга, удивлением непонимания и желанием говорить, сказать все и так остаться. «Но оставаться нельзя». — Я больше не в силах бороться со тьмой в своём сердце, — и она все ещё тянет к Леголасу руки, все ещё не хочет отпускать, стонет и мечется, зная, что покоя не будет. Недоумение и смущение бьются в груди. — Неужели ты так называешь любовь? Король отступает, но не может уйти, не может поймать вздох и дрожит. — Лишь то, что погубит её. Я хочу запереть тебя. — Зачем? — Чтобы защитить, — ведь каждый, кто был рядом, пропал и не захотел вернуться. Слезы текут из потемневших глаз помимо понимания. Но ни зла, ни обиды, ни негодования нет во взгляде Леголаса. Лишь сочувствие. — Значит, ты совсем не чувствуешь себя в безопасности? — тонкие руки ловят ладонь, греют. — Потому что её не бывает. Поздно или рано любая крепость рухнет, — этого нельзя говорить даже себе, и оттого оно ищет выхода теперь. — Да. Но что, если, — и мягко сжимается руки, и Леголас шагает навстречу, приподнимаясь, — в мире есть руки, способные защитить тебя? Бессильный вздох — желание поверить и не уходить. Так честны глаза и так близко. — Папа? Что-то ломается и в мути слез голос шепчет снова: «А чтобы вы были счастливы». Прощает. Трандуил почти падает сыну на грудь и не уходят слезы, но теперь за ними следует облегчение, столь долго его миновавшее. — Тебе не нужно запирать меня. Я сам буду с тобой всегда.

***

Прикосновения не будет, только застывшая ладонь в воздухе. — Вернись ко мне, обязательно. Я тебя буду ждать.