Mysophobia

      Костик ассоциируется у Стаса исключительно с белым цветом. Белые, идеально выглаженные пуловеры и футболки, белые принты на любой одежде, белая пачка антибактериальных салфеток в каждой сумке и в каждом ящике стола, белый флакон антисептика, который всегда под рукой, идеально белая вырвиглазная бумага в белом блокноте — тут хочешь не хочешь, а ассоциация сама по себе напрашивается. Где причина, а где следствие, Стас не понимает — Костик сначала приобрёл мизофобию и поэтому смог нормально управляться со всем белым, или сначала влюбился в чистоту, которая уже потом переросла в обсессивно-компульсивное расстройство? Эту тайну, покрытую мраком, их сценарист не выдаёт, как бы на него не наседали с расспросами.       Стас каждый раз закусывает щёку изнутри, когда Костя делает что-то потенциально пачкающее, начиная от написания чего-либо шариковой ручкой и до открывания банок со шпротами. И каждый раз любое загрязнение, которое случается, уничтожается со скоростью молнии — будто бы из воздуха материализуются сухие и влажные салфетки, и красивая рука с идеальным маникюром избавляется от объекта раздражения в несколько отточенных движений. Сейчас Костик стал намного спокойнее и уже лучше справляется с эмоциями, а на первых порах Стас даже не знал, как реагировать на внезапный тремор и панику, исходящие от него. После пары особенно неприятных случаев Давыдов бдит; он слишком внимательный, чтобы упускать что-то из виду, и всегда наготове, несмотря на все успехи Кости в борьбе с недугом.       Стас не может перестать залипать на Костю. Таких только под три стеклянных колпака и в палату мер и весов — строгие формы, аккуратные линии, благородство в деталях, вкус и стиль. Тёмные волосы, бледная кожа, зелёно-ореховые глаза, тонкие руки, широкие плечи, красивые длинные ноги… И он — гуашевая клякса в мятом школьном альбоме, несуразный и нескладный. Пятно. Которое нужно срочно вытереть.       Стас очень боится испачкать Костика. Примерно на том же уровне, как Костик боится пачкаться. Стас не умеет говорить, он всегда выезжает на том, что может что-то сделать, и физически воплотить то, о чём другие горазды только вещать. А с Костиком можно не всё — вдруг ты руки не помыл, вдруг ты сидел в трамвае на месте, где до тебя сидел бомж, вдруг ты что-то плохое задумал. Не потрогать. Не обнять. Не поцеловать, даже в шутку.       Стас — раздолбай, но при этом он может многое, если захочет, если убедит себя, что способен это сделать, если ему что-то нужно. И маленькая, но дружная команда TiX даже после ухода от них Голованова продолжает ему в этом помогать. Поэтому Стасу страшно осознавать, что Костик тоже может уйти в любую минуту, потому что нахождение здесь, рядом с ним, внезапно покажется Кудрявцеву ниже его достоинства. Чем-то мерзким. Чем-то грязным.       Стасу страшно до мурашек на затылке. Он не знает, что делать и как существовать.       Настолько страшно, что сегодня он не сводит глаз с Костика. День за днём Стас накручивает себя до состояния скрипичной ми-струны, самой тонкой и тугой, и последнее время и вовсе не находит себе места. И даже дождь за окном не успокаивает — Стас нервничает за двоих: его с Костей ливень застал во время написания сценария и они вынуждены были остаться на студии вместо того, чтобы уже час как валяться в своих квартирах. О том, чтобы Костю отправить домой, Стас даже не думает, хотя некоторое время назад он всерьёз раздумывал предложить ему донести его на руках до такси и от такси до дома, но потом понял, что это уже слишком. Поэтому они сидят вдвоем спина к спине за своими рабочими столами, заканчивая все возможные дела; было тихо, если не считать гула компьютеров, шума закипающего чайника и стука капель по окнам. Стас не может заставить себя взяться за текст — руки от напряжения дрожат, некуда их деть, а, будучи положенными на клавиатуру, они моментально на автомате начинают выбивать «костиккостиккостиккостиккостик»; такого позора он не может себе позволить. — Костик? — М? — А можно задать тебе тупой вопрос? — Валяй. — А вот скажи… — Стас слишком поздно понимает, что вот-вот сморозит хрень, но не может остановиться, — а тебе не страшно… ну там… целоваться?       Костик отрывается от своего дела и смотрит на Стаса через плечо, удивленно приподняв брови. — В смысле? — Ну тип… ну… Слюна… в ней же много всяких бактерий… а люди обычно с собой на свидания зубные щётки и пародонтакс не таскают.       Кудрявцев переводит взгляд на потолок. Стас залипает на его шею и ключицу, показавшиеся из-под воротника широкой тёмной толстовки с неизменным белым принтом. — Знаешь, я об этом не особо задумываюсь сейчас. Обычно я предупреждаю людей, с которыми планирую целоваться, что, гхм, мои вкусы весьма специфичны. И те, кто не считает меня сильно больным ублюдком, сами идут полоскать рот перед этим, или чистить зубы. Но этого я как-то не так опасаюсь. Раньше боялся, да. — Мхм… — Стас опускает взгляд на ноги, сделав вид, что доволен ответом. — А что? — Костик разворачивается вместе со стулом и садится лицом к Стасу. Между ними буквально двадцать сантиметров, и Давыдову внезапно становится слишком легко представить, как он их преодолевает, дотягиваясь губами до ямочки на щеке. Стас отгоняет навязчивую грёзу, но картинка остаётся в памяти. — Да не то, чтобы… И что, прям вот целуешься, даже если чувствуешь на вкус, что нихрена человек не выполоскал там?       Костик неопределенно качает плечами вместо ответа. — Даже если горько? — Ну, я учусь этого не замечать. К врачу хожу, так-то, — хмыкает Костик. — А если я тебя захочу поцеловать, тебе будет страшно?       Стас очень сильно хочет выглядеть невозмутимым и держит себя в руках, но когда из его рта вылетает этот вопрос, ему приходится сцепить руки за спиной, вонзаясь ногтями в собственные ладони до бурых следов. Вокруг становится душно, несмотря на то, что он сидит в прохладной комнате в футболке и тонких джинсах. Это совершенно не то, что он хотел бы спросить, и сейчас его в лучшем случае сочтут психом, а в худшем — Костик ведь и всечь может; и правильно сделает, если всечет.       Давыдов чувствует, что балансирует на краю безмерно глубокой пропасти. И неосторожный шаг он уже совершил.       «Ну же, подтолкни меня!»       Но, внезапно, вопреки его ожиданиям, Костик тепло смеётся. — А тебя-то чего бояться, ты же у меня сладенький, — с этими словами он легонько щёлкает Стаса по носу и разворачивается дальше работать.       Стас сначала не верит своим ушам, потом — своему зрению, потом — в собственную адекватность. Вот, он был уже готов принять удар, он буквально уже ощущает эту жгучую боль на скуле и под глазом, — и тут ему внезапно идут навстречу. Будто бы из той сраной пропасти, в которую он чуть не упал, его в последнюю секунду вытягивают обратно. Это не счастье, не эйфория — это чувство облегчения, не похожее ни на что. Пусть это даже была шутка, пусть Костя просто сгладил ситуацию, но в его глазах не было злобы... или того самого страха.       Кажется, у Давыдова есть надежда.       За окном сквозь капли дождя проглядывает медово-жёлтое солнце, и Стас впервые за долгое время широко и искренне улыбается.       Как и Костик, видя придурковатую улыбку в отражении своего экрана.