wild

Холодно. — Ну серьёзно, пожалуйста, хватит, — требует Арсений, замирая в напряжении. — Хватит делать из меня идиота. Аж обидно; Антон всего-то сказал, что надо было повысить тарифы, прежде чем соглашаться даже на такое непыльное дело. Они, вообще, не первый год этим занимаются, а новых дримволкеров в России с тех пор не прибавилось, и заказчикам бы ценить их уникальность побольше и всё такое. — Я не делаю из тебя идиота. Арс отмирает, смотрит на него немного недоумённо и немного недовольно: — А я и не тебе, — вскинув руки, он широким жестом обозначает пространство вокруг них; пространство чужого сновидения. — Я этому. — А чё? — Ничё, блин, Шаст. Я один, что ли, вижу, что мы зашли в ебучий лабиринт? Которого не было? — Хуючий лабиринт, — привычным эхом откликается Антон и тут же, наскоро оглядевшись, морщится — он реально не допёр, хотя стоило бы понять сразу. — Блядь, точно. Арс ржёт вдруг: — Хуючий лабиринт, — передразнивает. — Смешно, смешно. Смешно… Прямо как этот сон. — Ага, оборжаться. Не заводись, — всё так же привычно советует Антон, но это без толку, Арс явно уже начал нервничать. — Да я не завожусь, — вот, пожалуйста, ненавидимый Антоном слишком спокойный тон; таким тоном Арсений обычно рассказывает заказчикам, почему у них с Антоном что-то не очень идеально получилось, или оповещает о чьей-то смерти. — Лабиринт, всего-то. Всего-то лишь он может быть двухмерным, или трёхмерным, и мы тогда на каждом шагу рискуем куда-то провалиться. Или четырёхмерным он тогда может быть, и мы из этого сна ёбнемся в прошлый сон, например, или чёрт знает куда ещё, а если… — Просто пойдём уже вперёд, — без толку вкидывает идею Антон. Арс следует за ним — нога в ногу, не отстаёт, но пиздеть не перестаёт тоже. По степени занудства он бы мог сравниться сейчас с Позом, но Поз — к счастью или к сожалению для Антона — по снам не гуляет. — А ещё топология может быть нестандартная. А ещё тесселяция может меняться, и нам повезло, если мы не в крэк-лабиринте. — Мы не в крэк-лабиринте, — они уверенно сворачивают направо, потому что тактика «сначала сделай, потом подумай получше» Антона подводит редко. — С чего ты взял? — Это сигма, очевидно же. — Или нам так будет казаться первые минут двадцать, пока… — Пока мы не заебёмся, — вздыхает Антон; стены у лабиринта каменные, пиздец как банально, и посмотреть вокруг особо не на что. Ну разве что на небо — оно тут кислотно-зелёное, и Антон даже не берётся анализировать. — Ты не закончил, да? Арс, не сбавляя шага, тычет локтём Антону в бок, смотрит со всей этой своей оскорблённостью, хренов неудавшийся актёр: — Я только начал. Сто процентов у лабиринта сложное плетение, а это значит, заебёмся мы вдвойне. А ещё он может оказаться бесконечно длинным, и мы тут будем бесконечно бродить и бесконечно умирать, и ничего не… — И ничего не, — обрывает его всё-таки Антон. — Или! Или мы найдём инфу, потом найдём его самого, убьём и свалим. Непыльное дело? Ну, Антон погорячился немного с определениями; дело, по правде, дебильное, Антон ненавидит такие. Убить человека во сне — не так сложно, если шарить, а они с Арсом шарят; главный принцип в том, что человеку может сниться что угодно вообще, но абсолютно всегда в этом виртуальном пространстве есть место, где лежит он сам — спящий, беззащитный, почти настоящий. Любые другие действующие лица, даже кто-то с лицом этого человека, будет всего лишь проекцией, которые не так опасны, как пытался рассказать миру Нолан. Убьёшь человека во сне — убьёшь и наяву, это принцип номер два. Принцип номер три: искать информацию во сне человека в триста раз сложнее, чем просто его убить. Поэтому они редко берутся за комбо-задания — никогда не знаешь, что и как произойдёт, а время во снах течёт непредсказуемо иначе, чем в реальности. — Если будет, куда сваливать и как, — тянет Арс, как будто Антон для него шутка. — Я ж попросил, не заводись. — Но я прав. Но он прав. Принцип — или просто факт — номер четыре: над «Инсепшном» они с Арсом однажды ржали довольно долго, хотя и спасибо, наверное, за то, что о реальности дримволкеров там маловато было правды. Реальность — такова, что никаких архитекторов быть не может, ты либо попадаешь в сон в чужой башке, либо не попадаешь никуда; такова, что никаких защитников быть не может, потому что, блядь, они не в сказке живут. И в этом нет ничего хорошего. Если бы человека можно было поместить просто так в чужой сон и самому спроектировать обстановку, если бы сон человека можно было целенаправленно защитить, — это бы означало хоть какую-то организованность, — структуру, которую можно создать или заметить; которой можно следовать. Реальность — такова, что в мире дримволкеров человек тридцать, и Арс часто громко удивляется, как их всех не объявили монстрами ещё, или врагами народа, или просто не ёбнули по-тихому в тёмном переулке. Видимо, слишком бывают полезны. Антон предпочитает не думать о причинах и сосредотачиваться на чём-то более насущном: вот, например, сейчас куда важнее отрисовывать на ходу их маршрут. Спасибо, хоть блокнот Арс не забыл ему сунуть перед сном в карман куртки. * В дурацком «Инсепшне», который Антон требует смотреть примерно раз в квартал, под лабиринтами подразумевалось нечто совсем другое, насколько Арсений помнит. В голове Гарика Мартиросяна, очередного особо опасного и особо изолированного, лабиринт — это реально лабиринт, самый настоящий, и Арсений не может взять в толк до сих пор, почему этот элемент встречается во снах преступников так часто. Они, что ли, умные все такие? Тогда почему им математика не снится, или астрофизика, или, скажем, головоломки? Арсений бы не отказался сейчас кубик Рубика собрать, к примеру, или на худой конец пазл. Вместо этого они с Антоном уже час плутают среди голых каменных стен, и на пути им до сих пор не встретилось абсолютно ничего. Что, между прочим, странно. А ещё тут холодно очень; Арсений бросает взгляд на нахохлившегося между своих капюшонов и прочих слоёв одежды Шаста, приобнимает его за плечи невзначай. — Не сахарный, — бормочет Антон, еле отрываясь от измученного уже блокнота, но улыбается. В улыбке этой, правда, весёлого мало. — Слушай, а странно же, что… Он сам себя прерывает, одновременно с Арсением задирает голову; небо над ними из кислотного быстро становится мертвенно-серым. — Этот Мартиросян, похоже, страдает. Антон фыркает громко: — Ну он в одиночке торчит сколько уже? Ты бы не страдал? Кто знает; может, если бы в камере повесили хотя бы зеркало… В любом случае, неизвестно, страдал бы Арсений на зоне (да, определённо); а вот те пытки, которыми из Мартиросяна безуспешно пытались выудить всё что можно и нельзя, перенёс бы очень сильно вряд ли. Тоже ведь глупость: если вы наконец поймали злобного главу ОПГ и упекли его за решётку, но сотрудничать со спецслужбами он отказывается, нахрена проявлять всю свою жестокость до того, как обратиться к дримволкерам? Да, они с Антоном за свою работу берут дохрена; другие — не меньше. Да, в любом правительстве явно жмоты сидят, удавятся за три сребреника, что уж там тридцать. Но они зато работают безболезненно для всех, кроме самих себя, чаще всего; а устраивать пыточную вместо того, чтобы просто отвалить деньжат, это зверство какое-то. Ну, впрочем, да; какой вопрос, такой и ответ. — Странно всё равно, — продолжает Антон; они сворачивают по диагонали налево, блядская сложная структура, Арсений ненавидит лабиринты. — Даже если он в депрессии или ещё что-нибудь, его подсознание отстроило эту огромную херню. Как минимум здесь должна его проекция бегать, как максимум — ещё парочка монстров. На последнем слове Антон звучит оживлённо, дурачьё. — Может, не будет никого, — пожимает плечами Арсений; нудеть о сложностях ему ещё полчаса назад надоело. — Может, мы ещё полчасика пройдёмся, а потом бац! Стоит в центре лабиринта кровать, рядом сейф. С бумагами, или, там, флешкой. И дело сделано. Антон косится с сомнением: — У тебя прям биполярочка. — Просто разумный осторожный оптимизм. Кстати, а вдруг у нашего зека биполярка? — Это на снах вроде никак не отражается. — Ну только на их качестве… Мда, на качестве, не на содержании; если Арсений ещё час будет вынужден пялиться на монолитные стены, крышечка у чайничка точно отъедет. К счастью, он не один хотя бы, с ним рядом — Антон; бессменно и уже третий год. Арсений до сих пор молиться готов на тот день, когда в ООН кому-то пришло в голову собрать для таких, как они, охренеть-какую-засекреченную международную программу. Вроде как научить чему-то; на деле — натренировать киллеров и промышленных шпионов, но это, конечно, семантика. Арсению уже давно наплевать; если лучше всего в своей жизни, помимо танцев, пластического театра и запоминания бесполезных вещей из категории «интересные факты», он умеет ходить по снам и убивать там людей, то, значит, это его кармический урок или что-то там такое. Карма — интересная штука, кстати. Важно не это; важно, что на той программе среди всех напыщенных мудаков и перепуганных дураков Арсений повстречал Антона Шастуна, — и с того дня, самого первого, всерьёз мечтает никогда с ним не расставаться. Это как в кино было, пожалуй: Арсений едва на ещё не знакомую себе ушастую дылду взглянул и сразу понял — да. Этот — надёжный; не предаст, не обвинит в сумасшествии, не бросит, не оставит одного, не проебёт ни дня международной программы. Может, конечно, это были просто арсеньевские хотелки, которые вдруг нашли воплощение в неродном — тогда ещё — человеке; это как в кино было, пожалуй, но только Арсений поначалу наделил парня качествами, которые хотел бы хоть в ком-то видеть, а потом уже стал замечать всякое. Рост, плечи, ресницы, изгиб губ, невозможно зелёные глаза, нервные жесты вроде поправления чёлки, блеск колец на пальцах, — блядские длинные пальцы… Арсений на мужскую красоту не залипал никогда; обычно, если при нём говорят «красивый», то это про него самого. А тут вот — Шаст. О мечтах никогда не расставаться он не знает, но в человеческих качествах точно не подвёл; Арсений в нём уверен куда больше, чем в себе самом, и это должно бы пугать, но Арсений слишком ебанутый — вполне осознанно — чтобы пугаться. * В реальности, по прикидкам Антона, прошло минут десять. Но это не точно. Во сне — над ними голубеет медленно небо, а за поворотом ожидает сфинкс; Антон так привык уже бесконечно вышагивать вдвоём, что в первую же секунду орёт от неожиданности. Арсений, не тратя слов, затыкает ему ладонью рот; Антон облизывается непроизвольно, и пальцы Арса подрагивают. Сфинкс — стрёмный; Антон навидался разных, но этот — во-первых, баба, а во-вторых, какая-то хитровыебанная. И… Нарисованная, что ли, как будто; намалёванная длинными, резковатыми мазками, и Антон нихрена не понимает в искусстве. За сфинксом — деревья, тоже будто наскоро набросанные художником; над ними летают птички-галочки, и это было бы смешно. Если бы не. Антон всё равно хмыкает; сфинкс пялится на него осуждающе. — «У моря. Сфинкс», — бормочет Арсений, убирая руку. — А море-то где?.. — Чего-чего? — Картина такая. Мартирос Сарьян, был такой художник. Антон пялится то на сфинкса, то на Арса не без восхищения; как можно удерживать в голове такую кучу рандомной херни, ему не понять, но — как и странно — рандомная херня из головы Арсения пригождается им очень часто. Сейчас, правда, это нихрена не даёт. Между набросками-деревьями Антон наконец замечает дверцу — прямо в стене лабиринта; она как будто бы нарисована тоже, но они внутри сновидения, и тут вся эта хрень вроде законов физики вообще не очень работает. — Нам надо пройти, — заявляет Арс, очевидно, тоже увидев дверь. — Как это сделать? — Разгадать две загадки и ответить на вопрос, — сфинкс смотрит на них как на идиотов, это обидно. — Лабиринт, сфинкс, мы, блядь, Гарри Поттера сейчас встретим? Арсений смеётся вдруг: — Было бы круто. А какие загадки? Люблю загадки. Сфинкс вздыхает; у Антона полное ощущение, что ей лень с ними связываться — но надо сказать, раз уж спросили. — Что может в одно и то же время стоять и ходить, висеть и стоять, ходить и лежать? — Вр… Арсений опять захлопывает ему ладонью рот; Антон бухтит обиженно, но Арсений сверлит его предупреждающим взглядом: — Ты вот откуда знаешь, что с нами за неправильный ответ она сделает? — Убью, — почти нежно подсказывает сфинкс; Антон верит ей, потому что ничто в сновидениях не способно пиздеть, кроме залётных гостей вроде них с Арсом. Он себе слабо может представить, конечно, как конкретно этот сфинкс может причинить им вред, но размерчик у намалёванного чудовища немаленький, лучше не проверять, хер с ним. — Часы, — скучающе выдаёт Арсений; выебонщик. — Давай следующую. — Верно. Не дерзи, — советует сфинкс; Антон ржёт, ну невозможно ничего с собой поделать, и Арсений отвешивает ему едва ощутимый подзатыльник. Это его максимум; Антон в принципе не может вспомнить момента, где они с Арсом применяли бы друг против друга физическую силу даже в шутку. Было бы идеально на этом и остановиться, но словесных войн между ними было немало; Антон, содрогнувшись то ли от холода, то ли от собственных мыслей, не к месту вспоминает последнюю такую: Арс орал, что никогда в жизни не будет с ним общаться и работать, потому что Антон загулял с Серёгой и не отвечал два часа на звонки. Антон так и не понял, что это было. Но наговорили друг другу — всякого; говорил, точнее, Арс в основном, припомнил и привычку сбрасывать эти самые звонки, и давно забытую самим Антоном Ирку, — что там Арс с ней не поделил, Антон не представляет до сих пор, — и незваных гостей Антона на их общей кухне, и что-то ещё — глупое вроде как, но в тот момент казавшееся Антону очень страшным; как будто под грузом этих мелочей рассыплется карточный домик, и Арсений по итогам ссоры куда-нибудь свалит. Или вообще — съедет. Антон тогда так почему-то этого испугался, что первым принялся извиняться хер знает за что; Арс гордо молчал, но на следующий день притащил домой три пакета со жрачкой из всё ещё любимого Антоном Макдональдса, сам включил «Инсепшн», усадил Антона перед телеком и уселся рядом — смотреть на Антона взглядом побитой собаки. Ничего нового. — Меня нельзя купить, но можно украсть. Я ничего не стою для одного, но бесценна для двоих. Кто я? — Любовь, — Антон даже подумать не успевает, а Арс уже закатывает глаза. — А он всё-таки туповат. — Верно. Теперь вопрос. Почему ты здесь? — Потому что задание такое взял, — нетерпеливо пожимает плечами Арсений; сфинкс кивает ему молча и вдруг сверлит глазами Антона: — Почему ты здесь? Антон вдруг теряется; ответ, вроде, аналогичный и очевидный, но тёмные глаза вот прям в душу пялятся, и Антон раньше был уверен, что только у Арса получается такой фокус. — Потому что задание такое взял?.. Сфинкс слитным движением поднимается на львиные лапы; выглядит вдруг как-то очень огромно. И куда более угрожающе. И ветки деревьев за её спиной хлещут, загораживая дверцу, и Антон не понимает, чего от него хотят. — Может, — подаёт голос Арс; звучит он спокойно, но Антон умеет ловить его напряг — вот сейчас, например, кулаки у Арса сжаты так, что наверняка больно, и Антону вдруг хочется потянуться, разжать ему пальцы, но взгляд неумолимо возвращается обратно — к сфинксовским глазам, похожим на колодцы какие-то бездонные. — Может, это не весь ответ. — Ну у тебя-то она… — Почему ты здесь? Да чё она хочет, какой может быть ответ? Антон здесь, потому что работа такая. Потому что… Ну, он бы с радостью и дома посидел, как будто, блин, нельзя найти, чем заняться; бабла у него за последние пару лет накопилось столько, что до пенсии хватит, даже если не особо ужиматься. Честно — заебало; Антон в детстве хотел стать смешным чуваком из Камеди, а не вот это вот всё, и два месяца без работы ему распрекрасно жилось. Но Арс скучал, и ныл, и за очередной звонок от очередного майора или генерала или кого-то там — Антон не вникал даже — схватился как ебанутый, прям по квартире скакал. И опять пялился на Антона взглядом побитой собаки, и даже завёл очередной разговор о том, почему в их случае нормально иметь серую — в лучшем, блядь, случае — мораль. И Антон сдался, потому что сдаваться Арсению — слишком просто. Это ей надо? — Потому что Арс попросил. Арсений хмурится; сфинкс только кивает — и отходит в сторону, пропадая быстро в сумерках лабиринта. Вслед за ней исчезают и деревья, за секунду, и небо опять светит зелёной кислотой; Антон, вздохнув, трёт руками лицо: — Чё это была за хуйня? — У меня тоже есть вопросы, — Арс бросает это резко, явным признаком намечающейся ссоры; Антон такое предпочитает откладывать. Тем более, что перед ними дверь — с, как оказывается, охренительной кучей замков. Антон протягивает руку, и Арс, что-то бурча, вкладывает в его ладонь отмычки.