Исход.

Жить в устраивающей тебя иллюзии хорошо лишь до тех пор, пока она не начинает тебя убивать. Рассуждать об этом можно бесконечно долго, но я заведомо знаю, что эти мысли подобны лабиринту из которого не выбраться. Мне остаётся лишь скучать о тех днях, когда голова не гудела от вечной смуты по-настоящему глупых мыслей. Остаётся лишь скучать о тех днях, когда я не знала, что значит умирать. Но время идёт, раны затягиваются, но шрамы то остаются навсегда. Остаются как вечное напоминание о своей глупости. Прискорбно, что сейчас глупость — это всецело довериться, слепо верить в чью-то снисходительность, где-то в глубине зная, что именно это тебя и сломает. Но когда говорит сердце, разум в немом оцепенении слепнет и глохнет, упорно игнорируя верную дорогу на самое дно. Все мы мазохисты на самом деле. Иначе я не могу объяснить ту тягу к тому, что я, кажись, сотый раз проверяю на наличие тебя в онлайне, даже не в состоянии ответить на вопрос: зачем оно мне надо? Или прокручиваю минувшие месяцами ранее диалоги с тобой. Зачем? Лишний раз потравить душу? Со стороны ведь смешно. Глупо и смешно. На деле же... застрелиться и не мучаться. И сколько этапов расставания должно пройти, чтобы не чувствовать оков на руках, которые упорно держат на дне? Или сколько времени должно пройти, чтобы нахрен захлебнуться? Глупо это всё, до жути просто. Я ведь надеюсь тебя увидеть. Не знаю для чего, но надеюсь. А ещё до ужаса боюсь этого. И как объяснить это я, блять, просто не представляю. Но в один день, когда я приду на ту самую беседку, на которой тем самым летом началась наша история, там будешь сидеть ты. Я сяду рядом и подумаю о том, что мне бы так хотелось высказать тебе всё, что копилось месяцами. О той боли, из-за которой у меня будто ломались рёбра. Из-за которой в крике срывался голос. Мне не хотелось жить. Не хотелось больше чувствовать тяжесть, которая обрамляла плечи каждый день. Вывозить это одной было невмоготу, и мне просто хотелось, как раньше, знать, что ты сможешь меня защитить от всего. — Так дальше продолжаться не может. — Я первая начну диалог, заставив тебя слегка усмехнуться. — Я просто хочу, чтобы нам обоим было хорошо... — Так ведь не будет и мы оба это знаем. — Он непреднамеренно подаст голос, отчётливо слыша, как он дрожит. — Мы не сможем это исправить. — Я люблю тебя, — теперь в дрожь пускается моё тело, и плевать становиться, что он это заметил, — люблю. — Как и я тебя, — на последнем слоге влагу в глазах уже не возможно было сдерживать, отчего пару слёз бессовестно скатываются по щеке, — проблема лишь в том, что мы друг другу не верим. Я молчу, в качестве согласия наверное. А ещё продолжаю тихо ронять слёзы и смотреть на него. Поверить не могла, что так больно будет его видеть. Того, к кому нещадно просилась душа. Когда-то самый родной теперь казался словно чужим. Как бы больно не было это признавать, но так оно и есть. Как бы я не любила, как бы часто не думала он мне чужой. Ровно как и я для него. — Мы можем попытаться, — мой хриплый голос. Говорю ещё так, словно боюсь спугнуть, — мне также больно, как и тебе... — Твоё присутствие приносит мне куда больше боли. — Усмехается. Это, конечно, не то, что я хотела слышать, но зато чистосердечная правда. — Я скажу тебе кое что, попытайся взять в толк, что это я говорю искренне и без пиздежа. — Я готова его выслушать, набираю в лёгкие побольше воздуха и всеми силами пытаюсь не зарыдать взахлёб. — Больше всего на свете я хочу быть с тобой. Быть тебе поддержкой и опорой, ровно как и ты для меня. — Мы смогли бы... — Не смогли! — не знаю какие эмоции преобладали им в этот момент, но вырвавшийся приглушённый крик поселил во мне толику уверенности. В чём? В том, что я не признавала ровно до этого момента. — Мы уже проходили это не один раз и, — мне сейчас хочется сквозь землю провалиться, только бы не видеть его отчаяния на лице, — и пора нам на этом ставить точку. Я уверена, что при других обстоятельствах возразила бы, если бы не понимала, что это принесёт меньше всего боли. Он тоже прекрасно понимает, что трогая старые раны лучше не сделает никому. И хоть сейчас ощущения такие, словно трескаются кости внутри, я не перестану поражаться его стойкости. То, как упорно он сдерживает образовавшуюся пелену на глазах вызывает во мне только улыбку. Я беру его за руку, замечая, как подаренный мной браслет свободно болтается на его исхудалом запястье. Мне хотелось сказать, чтобы он никогда не снимал его, дабы хоть какая-то часть меня всегда была с ним, но вовремя себя сдерживаю. Быть может, он захочет меня забыть, в то время, как мне кажется, что мне и жизни не хватит забыть его. — Знаешь, что я бы ответил, если бы меня спросили, хочу ли пережить всё это снова с тобой? — конечно знаю, потому что ответила бы также. — Что я мазохист, конечно же да. — Лыбиться по-дебильному как раньше, что меня умиляет. — Я люблю тебя. Улыбаюсь тоже, хоть и коробит сому. Но ему этого знать не обязательно. Лучше ему не знать больше ничего, что меня касается. Я должна пережить это всё сама, научиться справляться без его помощи. И, наконец, свободно начать дышать полной грудью. — И я тебя. Почти не слышно, потому что громких слов итак было сказано предостаточно. К тому же, моим словам он не верит ровно также, как и я его. Полные недоверия и разочарованности мы, наконец, покидаем друг друга. Ещё теша себя мыслью, что если это судьба, то она сведёт нас снова. Но давно бы пора снять розовые очки, поэтому госпожа Судьба может идти к чёрту. Теперь каждый сам за себя.