Приказ

Чуя топчется на пороге, грузный, будто семидесятилетний старик, и его глаза, ледяные, подсвечены лентой лунного света. Горят синим пламенем в темноте коридора, так что Дазай невольно представляет, как хорошо Накахара поместился бы на афише детективного кино. Из тьмы звучит напряжённый вопрос: — Ты меня ждал? Впрочем, неудивительно. — Ты так решил, потому что я в рубашке и плаще? — Я так решил, потому что на столе два стакана. Чуя шагает вперёд, прямо в полосу холодного света, молча снимает пальто со шляпой, вешает на расшатанный крючок в коридоре. Проходит в комнату, снова окунаясь в полутьму. — Думаю, мы оба понимаем, зачем я пришёл. — О-о-о, Чуя, тебе только косы не хватает. Накахара откашливается, старательно избегая взгляд Осаму. Голос у него на удивление сухой, а тон будничный, будто он разговаривает с ним о работе за лишним стаканом пива: — Тебе дать сделать всё самому? — У тебя ведь совсем другое задание. Можешь меня придушить. Это будет мой последний подарок. — Я думал о выстреле. — Выстрел — это слишком быстро. А удушение хоть, гм, интереснее… — Дазай пошло ухмыляется закатившему глаза Чуе и вкрадчиво спрашивает: — Что? Имею право на последнее удовольствие, нет? — Я подозревал тебя в любви к аутоэротическому. — С чего ты задумался о моих предпочтениях, я спрашивать не буду. Но не узнать, специально ли ты меня душил почти при каждой нашей встрече, не могу, Чуя. — Ну не угрожать же тебе оружием всякий раз. Осаму сделал вид, что принял слабый аргумент рыжего, закрыл глаза и расслабленно откинул голову на спинку дивана. Чуя стоит, недвижим, аки мраморная статуя, величаво, статно, горделиво, с затаённой угрозой в глубине отрешённого взора. Дазай приоткрывает один глаз и лениво спрашивает: — Выпьем или… Начнём? — Не так сразу. Поговорим немного. — Зачем? — Ну, мы же всё-таки… — Чуя умолкает, садится подле него на кресло и достаёт сигарету. — Всё-таки кто? Накахара медленно поднимает на Дазая измученный взгляд: — Друзья? — Друзья… — повторяет Осаму с довольной усмешкой, — Семь лет подряд я был твоим заклятым врагом, нет? — Мало ли, как я тебя называл. Чуя зажимает губами сигарету, которую доселе сжимал в пальцах, и немного придвигает к себе низкий столик, ободранный по краям, на котором стоит пепельница. В чёрном блюдце покоится три окурка и пепел от сигарет Накахары, оставшийся здесь ещё с прошлого месяца — тоскливое напоминание про ночные визиты к человеку, которого годами клялся убить. Рыжий шарит по карманам в поисках зажигалки, а не найдя, злобно шикает и собирается встать, поискать её в пальто, но перед лицом тут же возникает зажжённая спичка. Чуя хмыкает: — Ты её что, наготове держал? — Вроде того. Просто ты всегда забываешь зажигалку, когда нервничаешь. — Я не… Осаму насмешливо вскидывает бровь, одной лишь мимикой погасив сопротивление Накахары. Последний молча прикуривает и падает назад, на диван, устало втягивая табачный дым. Смотрит, как Дазай медленно, чтоб не затушить спичку, отводит её от его лица и тушит в центре своей ладони, не отрывая от маленького расцветающего на коже ожога зачарованный взгляд. Чуя прикусывает щёку: он наивно полагал, что бинтованный находится в ремиссии своего безумия. Осаму был адреналиновым наркоманом: не даёшь ему новую дозу, и он начинает заниматься саморазрушением, надеясь почувствовать ещё хоть каплю опьяняющего безрассудства. Иногда у него наступает период затишья: обычно месяц, иногда чуть больше, эдакий отпуск, когда Накахара может отдохнуть от необходимости спасать бинтованному жизнь и спокойно работать. Собственно, всё было замечательно, пока Мори не предложил ему новое поручение.

«Доработался, твою мать».

Рыжий не замечает, как участилось его дыхание, и когда он уже судорожно вбирает в себя загустевший воздух, из страшных дум вырывает голос Дазая: — К чему такая спешка? Чуя сглатывает ком в горле: — Ты стал сильно ему мешать. Он беспокоится о воплощении своих планов. — А как же ты? — А я… — Накахара опускает взгляд и тихо выдыхает: — Просто больше никогда не использую Порчу. Если не обозлюсь на весь свет и не решу помереть, забрав с собой половину Йокогамы. — Ты не сможешь просто не использовать Порчу, Арахабаки тебя с ума сведёт. — Не переживай, ты уже и сам с этим справился. — Сочту за комплимент! — хитро хохотнул самоубийца красноречивому взгляду Чуи, — А почему Мори послал тебя? — Он меня не посылал. — Накахара поворачивается к Осаму аж всем корпусом, чтоб тот полностью видел его лицо, — Я вызвался сам. — Ну надо же, — грустно хихикает Дазай, — как трогательно. Я, конечно, ценю твою заботу, но… Не знаю, найди себе женщину… Бинтованный с трудом успевает увернуться от кулака Чуи, но, предугадав его реакцию, всё равно пригибается, и рыжий по инерции летит вперёд, соскальзывает с дивана и приземляется заливисто хохочущему самоубийце под ноги. Недовольно зыркнув на Дазая из-под упавших на глаза кудрей, Накахара мечет в него колкость: — Мне и одной бабы хватает. — Ах, вот как. Шатен подаёт комку первородного гнева руку, аки истинный джентльмен, помогающий даме встать, но мафиози отвергает его и поднимается сам. — Чу-у-уя, мне гибнуть от твоих рук, а ты мне не хочешь их даже подать… — Заткнись, понял меня? — рыжий быстро подавляет злобу, — Не говори об этом сейчас. Ещё… Рано. Чуя издаёт звук, который Осаму принимает за всхлип, и тянется к настольной лампе. Звучит щелчок, и древний металлический светильник, затрещав, несколько раз мигнул жёлтым. Лицо бинтованного в вспышках света выглядит жутко, усталые глаза становятся чёрными, и очередной отсвет делает из измождённой физиономии оголённый череп. Лампа мигает ещё дважды, показав гримасы Дазая, будто слайд-шоу, и потухает. Чуя, сам того не желая, ёжится от такого зрелища, хотя быстро приходит в себя. Плюхается обратно на диван: — Навёл ты в Мафии переполох. Все бегают и даже не знают, зачем, Босс бледный весь, едва ли патлы себе не выдёргивает. Что ты сделал? — Подшутил над Мори. Он думает, будто я вот-вот явлюсь по его душу. Хотя лампа, как думалось Чуе, окончательно погасла, она вдруг мигнула ещё раз, демонически подсветила глядящего на Накахару исподлобья Дазая и испустила дух, потрещав на прощание. Рыжий повёл плечом, стряхивая с себя грузность взгляда Осаму, и сбил пепел с почти дотлевшей сигареты. — Но зачем? — Я знаю о планах Мори чуть больше, чем он сам, Чуя. Поверь, тебе не понравится. — Допустим. Но ты же подставил Агентство. Я начну с тебя, а дальше… — Я спас Агентство. — С чего бы это? — А ты не заметил, что тут пусто? — Думал, все спят. — Все уже смылись. Я остался тут, встретить тебя и откланяться в мир иной. — А почему вдруг ты решил устроить самопожертвование? — Накахара устало потёр глаза, складывая мотивацию Осаму в единый паззл, — Грехи искупаешь? — Было бы почётнее, если б я совершил харакири, тогда-то грехи точно прощают. Но Фукудзавы тут нет, катана ушла вместе с ним, и торжественно уйти из жизни мне поможет твоя зубочисточка… Чуя не ответил, сделал последнюю затяжку и потушил сигарету об остановившегося перекусить хлебными крошками таракана, брезгливо поморщившись. — У тебя не квартира, а какой-то сраный инсектарий. — У меня не жизнь, а какой-то сраный инсектарий, Чуя. Куда ни плюнь — насекомое. Даже в зеркало. — Был хоть день, когда ты переставал поощрять своё нытьё? — Нытьё? — Да, Дазай, именно оно. Вечно ты делаешь вид, что один такой страдающий и бессмысленный, и только смерть даст тебе спокойно выдохнуть. Я из-за тебя стал с собой запасной ремень носить: оставь тебя на пять минут с ножом наедине, и… — И я не упущу шанс уйти из жизни. А что в этом плохого? — Хорошего уж точно ничего, сраный ты эгоист, — к удивлению Дазая, тон у Чуи спокойный, с совсем призрачными нотами раздражения, — Ты не думал о тех, кто останется. Кому ты был дорог, например. — А такие были? — И будут, даже когда я выполню поручение. Дазай размашисто кивает и облокачивается на истерзанный подлокотник дивана, чтоб получше рассмотреть напарника, ведь наблюдать за Чуей стало в высшей степени любопытно: уверенный до абсурда, он источал животный ужас в каждом идеально выверенном движении. Уникальная картина: сложная, безумная, притягательная, казалось, лишённая логики, но вместе с тем гармоничная и правильная. Как если бы холст, который изрезали ножом, стал выглядеть целостнее. Накахара сперва хочет потянуться к выключателю, зажечь лампочку, одиноко висящую на единственном проводе в потолке, но вспоминает лицо Осаму, восковое в редких вспышках света настольной лампы, и перегибается через диван, решив, что лучше они посидят в темноте. Пальцы сперва вляпались во что-то липкое на полу, потом уткнулись в разбитую стеклянную бутылку, и, наконец, наощупь отыскали полупустой тетрапак. Надпись на пакете божится, что внутри него виски, но ценник сдаёт эту дрянь с потрохами. Чуя фыркает: — Может, я в магазин сбегаю? Ужасный у тебя выбор последней выпивки. — Да ну его к чёрту, — Осаму забирает у рыжего тетрапак, смотрит на стаканы, думает с секунду и отпивает с горла, — хотел бы прощальный глоток нормального виски — сидел бы сейчас в Люпине и разговаривал с воображаемым Одой. — Ох, — Накахара заставляет себя усмехнуться, — мне же придётся тратиться на два стакана виски, за тебя и Оду… — Ты же с ним не… — Нет, но поминать только твою рожу было бы нечестно по отношению к нему. — А с чего ты вдруг стал ходить в Люпин? — Меня туда периодически заносит, когда расходники пригласят. Радуются, что выжили после очередного задания, я и пью с ними, ведь не факт, что ещё выпадет шанс, Мафия, всё же…

«Мафия, всё же, имеет в своём распоряжении целый крематорий, — думают они почти синхронно, но вслух не произносят ни слова, — и поставки мешков для трупов такие же регулярные, как контрабанды».

— Слушай, — Накахара делает первый глоток дешёвого пойла, заставляя себя не кривиться, — а тебе совсем не страшно умирать? Самоубийца долго думает над ответом, а подобрав слова, снова поднимает взгляд на Чую: — Ты как-то сказал, что патологоанатом поседеет, вскрывая меня, ведь здесь, — Осаму похлопал себе по грудине, — абсолютная пустота. Прямая цитата: «Ты бесчувственное чмо, Осаму, и пустей тебя только мой бокал!» — перековеркал он голос пьяного рыжего, весело осклабившись, — Ты ещё что-то говорил… Когда же это было? — бинтованный смотрит сквозь Накахару, силясь собрать из обломков памяти единую картинку, — Тогда, когда Коё нашла твои стихи, наверное. Как там?.. «В тот лунный вечер цветок пиона»… — Вынес на берег прибой. — поддержал Чуя мрачно. — Я подобрал его… Накахара заинтересованно вскинул бровь: — Хотя и подумал, что мне цветок ни к чему. — Я подобрал его, — грустно выдохнул Дазай, — не удержался. — Сунул в рукав кимоно. — Я не бросил его, обратившись к луне… — Я не бросил его, обратившись к волнам… — Я его… — бинтованный наморщил лоб, силясь продолжить, — Я его что? — Я его положил в рукав. — напомнил Чуя. — Хм… Дальше не знаю, — врёт Осаму, — но зато помню, как Коё решила поболтать с нами о цветущих садах людских душ… — О-о-о, не тогда, когда она в сотый раз задвинула нам свою философию про цветок тьмы? — хохотнул Накахара и снова отпил из тетрапака, — Ну, припоминаю такое. И? — Я украл листок с твоим стихом через неделю. — Дазай забрал у рыжего пакет с пародией на виски, — Там была любопытная приписка. Чуя накрыл лицо ладонью и покачал головой: — Не надо… — «И если бы их души были цветущими садами, меж рёбер Осаму зловеще проглядывали бы цветы хиганбаны». — Дазай ткнул рыжего в плечо, — А что? Мне нравится. Очень… Похоже на меня. В гримасе Накахары Осаму угадывает что-то на грани смущения и только тихо хихикает, метнув взгляд на дешёвенький блокнот, что покоится на полке. Меж страниц проглядывает желтоватый листок. — И куда ты его дел? — М? — Дазай поворачивается, сделав вид, будто не понял, о чём спросил рыжий. — Ну… Стих. — Не знаю, — соврал он, — может, выбросил… Они снова замолкают, и теперь лишь передают друг другу алкоголь. Лица безучастные, каждый размышляет одновременно о своём и об одном и том же: жизнь, смерть, порошковое виски. Впрочем, сотри гордое название с упаковки, и никогда не угадаешь, что пьёшь. Виски смакуют, выискивают меж вкусовых рецепторов разнообразие оттенков его вкуса, а эта дрянь, спиртовая, годится только на то, чтоб ей столы протирать, но они всё равно пьют, не позволяя себе лишний раз зажмуриться. Рыжий смотрит на дверной проём, ведущий в кухню, и вспоминает, как Осаму сидел там на подоконнике, положив подбородок на руку, да наблюдал удовлетворённо за истерически перерывающим полупустые полки Чуей. Он тогда закатил Дазаю грандиозный скандал и искал, где самоубийца прячет веронал, которым травился накануне. Таблетки Накахаре на глаза так и не попались, но рыжий нашёл скальпель, стащенный, вероятно, у Ёсано, и уже заляпанный спёкшейся кровью. Немая сцена, нетвёрдые шаги к суициднику, сорванные с запястья бинты, череды свежих порезов поверх старых, выглянувшие из-под белых полос… Помнится, самоубийце неплохо досталось от разъярённого Чуи. Славные деньки: чёрт разберёт, перебить они друг друга хотят или чего поинтереснее, один вспыльчивый и самоотверженный, а второй — флегматичный и суицидальный, такие разные и несовместимые, но такой идеальный тандем. Накахара роняет голову набок, окончательно уйдя в воспоминания: сюда же, на кухню, рыжий явился одной злополучной ночью, провалив задание. Домой ему решительно не хотелось, всё ж напиваться в гордом одиночестве он не любил. К тому же, он знал: упьётся один, и всю ночь будет сидеть с включённым светом, лишь бы не представлять, как из темноты показываются мёртвые лица сгинувших сегодня сослуживцев. Да и чего толку храбриться, если руки дрожат и даже сигарету он сам поджечь не в силах? Бинтованный, шлёпающий босыми ногами по немытому полу, молча откупорил тогда бутылку вина, припасённого специально для визитов рыжего. Удивительный человек: прогоняя злое наваждение, он становился одновременно страшнее любого из кошмаров Чуи, но вместе с тем был единственным, что вытягивало из пучины безумного, страшного отчаяния. Накахара же, будто взамен, оплачивая долг, выдирал Осаму из лап смерти. И порочный круг с гулким хлопком замыкался. — Главное не вини себя, — повторял Дазай каждый чёртов раз, — когда я наконец умру. — Чуя? — вдруг раздался голос за гранью мира в голове рыжего, — Чу-у-уя. — Да? — Накахара несколько раз моргнул, едва нетрезво, и обратил взор к бинтованному. — О чём думаешь? — О том, что хорошо сегодня. Тихо, умиротворённо… — Идеально для смерти. — Или для того, чтоб спокойно выпить. Самоубийца грустно рассмеялся: — Тебе всё равно придётся… — Заткнись. — Ох, Чуя, — Дазай устало покачал головой, — у тебя что, Лимский синдром? — У меня Стокгольмский. Шатен цокает языком: — Сопереживаешь своему мучителю, значит… Со мной так плохо? — И без тебя тоже. — Ты всегда был таким сентиментальным? — бинтованный утрированно поражается своему открытию, — Надо же, чего только не увидишь перед смертью! Чуя шутку не оценил. Молча допил последний глоток виски, с досадой обнаружив, что почти не опьянел. Бросил пустой тетрапак на стол, к невинно сожжённому таракану, четвёртому окурку и пока не слишком толстому слою пыли, измазанному отпечатками пальцев. — Ладно, — вздыхает Осаму, посмотрев на часы, — пойдём. — Что? — Говорю, идём. Я хочу тебе кое-что показать, прежде чем… — Молчи. Молчи и веди. Они выходят из дому в липкую тьму дворика общежития. Единственная лампа, даровавшая свет пристанищу Агентства, не горит уже неделю: Ацуши ненароком разбил её, когда влез на фонарный столб в попытке скрыться от разъярённого Куникиды любой ценой. Он был близок к тому, чтоб обвалить сам столб, попутно оборвав провода, но обошлось малой кровью. Буквально малой кровью: Ацуши повис тогда, перепуганный, на лампе, а когда она не выдержала его веса, рухнул вниз, затормозив лицом об асфальт. Несчастный светильник лопнул под весом мальчишки, который потом хныкал, регенерируя, ещё минут десять, пока едва проснувшаяся после бурной ночи Ёсано вытягивала из него осколки. Чуя присматривается: на асфальте даже имеется пара почерневших капель. — Ты даже не представляешь, насколько тяжело мне всякий раз говорить Акутагаве, что Тигр лучше него, после таких-то выходок Ацуши. — Ты зря так с мальчонкой, — едва не споткнувшись, приговаривает рыжий, — Он преданнее всякой собаки. — Это его главная проблема. Я никогда не любил псов. — И всё же, кошак твой бесхребетная нюня, а Рюноскэ может и убить тебя, если ты станешь какой-то проблемой вселенского масштаба. — Как в инциденте с Головой Дракона? — Именно. — Что ж, отчасти ты прав, — Осаму даже останавливается, задумавшись, — но если бы я постоянно его хвалил, управлять им было бы тяжелее. — Чёртов садист, ты всего лишь пользуешься его обожанием? — Само собой, — бинтованный широко улыбнулся, — иначе никак. Дазай пожимает плечами в ответ на укоризненный взгляд рыжего и шагает вперёд. Есть в его походке что-то хищное: он идёт уверенно, будто кот, крадущийся за своей добычей в полной темноте, точно знающий, что жертва и опомнится не успеет, оказавшись в его пасти. Чуя, не поспевающий за ним оттого, что не видит, куда наступает, утайкой хватается за пояс горчичного плаща, но даже такой детский жест его не спасает: Накахара, хоть и старался идти ровно, всё равно наткнулся на треснувшую плитку и полетел вперёд, едва успевая активировать гравитацию. Он грязно выругался, зависая сантиметрах в тридцати над асфальтом, и вернул себя на место. Когда Осаму, цокнув языком, взял его за руку, Чуя вздрогнул и глянул на бинтованного с немым вопросом в глазах. — Если ты не собираешься лететь за мной, а идти на своих двоих, я лучше тебя подстрахую. — Да пошёл ты, я всего лишь не заметил эту идиотскую плитку… — обиженно буркнул Накахара в ответ, не разжав, меж тем, пальцев.

***

Магазин приглашающе мерцает подбитой с одного края вывеской, а под ним, покачиваясь на манер двух молодых деревьев, стоят откровенно не первой свежести работяги, празднующие, исходя из периодических пьяных возгласов одного, повышение товарища: — А я тбе гворил, Иошито, — икнув, заговорщицки прошептало одно тело, — что не такая уж Бунко мерзкая баба, как ты, ик, утв… Утвер… — Утвреждал? — Угу! — Ну, кто знал, что эту гарпию так задобрить легко… Собеседник Иошито пошло гикает, собираясь выдать несомненно остроумную шутку про укрощение строптивых женщин, но его мутный взгляд цепляется за вынырнувших из темноты переулка Дазая и Чую. Они торопливо шагают мимо удивлённых такой непотребной картиной пьяниц, не обращая на них никакого внимания, но тот, что собирался отшутиться про начальницу друга, медленно наклоняется к собутыльнику: — А чё это они за ручку ходят, как… — Педики?.. — поражённым шёпотом закончил Иошито, провожая дуэт взглядом. Вдруг его голову посетила гениальная мысль, и он тут же вскинулся, — Эй, красавица! — Обратилось тело к Накахаре, — А ты к нам, ик, не хошь присоедниться? — Эй! — Нетвёрдо покачнувшись, поддержал друга второй, — Вы, бля, не слышите?! Громко цокнув каблуками туфель, рыжий останавливается и медленно, напоминая танковую башню, поворачивает голову к зовущим: — Как ты меня, сука, назвал? — голос у Чуи низкий, едва не рокочущий. Он выдёргивает кисть из хватки Осаму и разворачивается к пьяницам всем телом, судорожно сжимая и разжимая кулаки. — А что слышл, цыпа! — Загоготало алкособрание, отсалютовав рыжему пивными банками. — Цыпа?! — Громко возмутился Накахара и закатал рукава, — Ну, сейчас я разнесу вам курятник, уроды… Дазай физически ощущает, что рыжий, так легко поведясь на дешёвую провокацию, вот-вот размажет их по стенам, даже не используя гравитацию, и пресекает его, схватив под локоть. Выходит чуть вперёд, смотрит на ухмыляющийся дуэт и громко, торжественно заявляет: — Простите, господа, но сегодня уже будет совершено одно убийство. Вас двоих в планах нет. Пока пьяницы стоят, разинув рты, он покрепче сжимает руку разъярённого Накахары и утаскивает его за собой, вперёд. Не хочется, чтоб посторонние раздражители вклинивались в сегодняшнее таинство смерти, что совершит Чуя. От предвкушения самоубийцу, а сегодня жертву, захлестнул нездоровый восторг.

***

Осаму привёл их на набережную. Обсидиановая в ночи, вода гипнотизирующе блестела под холодным светом полной луны. Бинтованный остановился на самом краю бетонной плиты и, ловко балансируя, прошёлся по самой кромке со смесью баловства и детской радости на лице. Чуя снова закурил, посмотрел на Дазая и тихо проговорил из-за дымной завесы: — Осторожно, упадёшь. Самоубийца рассмеялся: — В чём дело, боишься, что я отберу у тебя шанс забрать мою жизнь? Не переживай, — он развернулся на носках и с громким стуком встал на пятки, — никуда я от тебя не денусь. Чуя фыркнул и уставился на воду, зажав сигарету зубами, а руки спрятав в карманы. Пальто совсем не грело, он зябко поёжился, несколько раз переминулся с ноги на ногу и глянул на Осаму с немым вопросом в глазах. Дазай пожал плечами: — Тебе ведь нужно будет спрятать мой труп, правда? — его тон стал вдруг нарочито скучающим, — Вскрой лёгкие и выбрось сюда. Всё-таки, если б ты решил застрелить меня в квартире, люди из соседнего дома могли вызвать полицию, а ты там пол от крови отдраиваешь и меня за ногу потихоньку к выходу подтягиваешь… Осаму засмеялся, представив эту картину, но лицо Чуи лишь больше потемнело. — Ладно, я шучу. Хотел показать, какая вода тут красивая. — Осаму хмыкнул, — Когда я говорил об этом в прошлый раз, то пытался здесь утопиться… — Только из-за воды, серьёзно? — Не знаю, — бинтованный снова пожал плечами, — Наверное, из-за того, сколько благодаря ей произошло. Ацуши меня отсюда вытащил, когда мы встретились впервые. Потом завертелось: Мафия, Агенство, Гильдия, все эти баталии… Не поверишь, даже вошёл во вкус, понял, что жизнь — не такая дрянная вещь… — Самоубийца прикусил язык и тут же перевёл тему, — Решил, что закончу там, откуда, по сути, начал. — Ясно… Выходит, ты не в курсе. — Не в курсе о чём? — Я договорился о захоронении тебя рядом с Одасаку. Бинтованный задохнулся от восторга и замер, как вкопанный. Рыжему было всё труднее стоять ровно, заставляя себя делать вид, будто ему совершенно наплевать. Забавно: сперва делает всё, чтобы Осаму покоился с миром подле своего друга, а потом прикидывается, что не имеет к нему никакого отношения. — Это… — Дазай потупил взгляд, — Трогательно. Не знал, что ты будешь так стараться. Он подходит к рыжему вплотную, окидывает его хмурым взглядом и, недолго думая, набрасывает на продрогшие плечи свой плащ. В ответ на широко распахнутые в удивлении глаза не в своей манере искренне улыбается: — Ты наверняка напьёшься, чтобы отпраздновать, простуда тебе ни к чему. Снова пауза. Тепло от тела Осаму, оставшееся меж нитей пальто — фантом объятий, никак не спасает ситуацию: Чуе холоднее и холоднее с каждой секундой. Рыжий чувствует привкус металла — это он, разнервничавшись, раскусил губу. Какая досада, он думал, ему будет намного проще. Проходит полминуты, хотя Накахара уверен: они стоят так долго, что вот-вот рассветёт, и Чуя откашливается, снова избегая цепкий взгляд Дазая. Горячее дыхание бинтованного касается щёк, а рыжему хочется зажмуриться и ловить его, невесомое, перед собой, пока он может. Пока он не… — Кстати, — c чего вдруг здесь было «кстати», Осаму и сам не в курсе, — об Агентстве: что будет с ними? — Я пока не знаю. Они не могли уйти далеко, а Мори наверняка спокойно спать не сможет, пока не убедится, что ищейки точно не угрожают Мафии. — У меня будет просьба… — Хорошо, — перебивает рыжий Дазая, — если они ещё не успели исчезнуть, я сделаю вид, что не смог их остановить. Осаму смотрит Чуе в глаза, и в чернеющей глубине блестит что-то незнакомое. Незнакомое не оттого, что Накахара раньше такого не видел, нет: дело в том, что слишком это человечное чувство, слишком живое для самоубийцы. Рыжему почудилась… Благодарность? Преданная и искренняя, такая, с какой смотрят только на родных. В груди шевельнулось что-то приятное — это страшное тепло, неправильное и ненужное сейчас, разлилось по сердцу. Вот же дрянь. — Спасибо, — бинтованный подумал немного, а потом простодушно улыбнулся, — коротышка. Чуя позволяет себе короткую ухмылку и делает шаг назад. — Скумбрия, я оставлю твой плащ? — Да хоть раздень меня. — Самоубийца подмигивает, — А для чего он тебе, если не секрет? — Просто… — Накахара рефлекторно кутается в горчичного цвета ткань, — Как память. Дазай кивает и снова долго молчит. А Чуя непомерно много и непомерно тоскливо думает. Он даже успевает представить, что вместо предсмертного хрипа, к которому мафиози привык по работе, бинтованный точно улыбнётся, как дурак, да испустит дух. Снова металлический привкус на языке — разжёванная щека — немного отрезвляет. — Я хотел кое-что сделать. Могу? — Осаму бессовестно ворвался в грузный поток тревожных мыслей. — Делай, что хочешь. Дазай как-то нехорошо ухмыляется: — Прямо всё? Чуя вздыхает, бросает сигарету под ноги и подходит ближе к Осаму, настолько, что теперь он ощущает запах его одеколона. Устало смотрит бинтованному в глаза и хрипло, на грани шёпота, отвечает: — Да. Самоубийца убирает волосы со лба Накахары в отеческом жесте, приподнимает его лицо за подбородок и пристально смотрит в опустевшие глаза. Не узнаёт собственный голос, прозвучавший низко, надломлено: — Можно? Ответ следует незамедлительно: Дазая грубо хватают за боло и тянут на себя, целуя отчаянно, болезненно, безысходно. В первый и последний раз. Осаму перестаёт дышать, прямо сейчас ему кажется, будто необходимости в этом и не было никогда, словно всё нужное человеку, ничтожное и мелкое, отошло на второй план. Что-то горячее разрывается сразу за грудиной, томит, заставляет замёрзшие пальцы сладостно неметь. Они отрываются друг от друга всего на секунду, один краткий миг, и Осаму слышит, как в рваное дыхание Чуи прокрадывается тихий, старательно подавляемый всхлип, прежде чем рыжий с новой силой припадает к горьким от спирта губам суицидника. Дазай чувствует, как привкус металла — кровь рыжего на его языке, смешивается с чем-то солёным, опаляющим, смутно знакомым. Неужели?.. Шатен отстраняется, но взглянуть на лицо Накахары не успевает: Чуя тут же прячется в складках его рубашки и неловко трётся об неё, наивно полагая, будто Осаму не понял, что его утайкой использовали, как платок для слёз. Хотелось было сказать какую-то колкость, но рыжий почти тут же поднимает взгляд на бинтованного. Самоубийца в восхищении: если бы не краснота глаз, различимая в лунном свете, он бы ни за что не различил в твёрдом, на грани раздражения, взгляде, следы секундной слабости. Он даже был бы готов подыграть, если б был сегодня в настроении для лжи. Если бы сегодня не был такой чудесный день. Он припадает лбом к челу Накахары и тихо шепчет, обнимая его за плечи: — Я даже пожалел, что мы не сделали это раньше. Пальцы Чуи разжимают боло Осаму и переползают на его затылок, прижимая к себе крепко и тепло, как это делают пары, прощающиеся на вокзале. С той лишь разницей, что рыжий, по сути, заложил бомбу на пути поезда Дазая, и всё равно отпустит его. Чую снова мелко затрясло, и он закрыл глаза, пытаясь дышать ровно, чтоб унять подступившую тревогу, надеясь не показать Осаму, насколько он перед ним уязвим. Только вот от бинтованного не скроешь ни черта. — Ну, — самоубийца виновато потрепал рыжего по голове, — чего ты такой напряжённый? Это всего лишь смерть. Очередное задание, не больше. — Да, чёрт с ней, — подозрительно просто соглашается Накахара, — смерть и смерть, ты прав. «Всего лишь смерть…» «Всего лишь…» Звонкая пощёчина значительно отрезвляет Осаму. — А это — всего лишь пощёчина. — Чуя ударяет снова, — Просто так, беспричинно! Всего-навсего… — он заносит руку вновь, но бинтованный хватает его за запястье. Накахара дёрнулся и затих, и теперь бинтованный ощущал его дрожь как свою. Или это его тремор передаётся рыжему? Он не знает, и вышедшая из-под контроля ситуация невыносимо злит Осаму. Чёрт бы побрал этого Чую, с его людской душой и чувствами, с этой треклятой… Человечностью. В гудящую голову голову врезается истеричный шёпот голубоглазого: — Чтоб тебя… — прошипел он тихо, сперва пытаясь себя сдержать, но уже на следующей фразе сорвался на крик: — Зачем ты это сделал?! — Ты сказал, что я могу делать всё, что хочу. Я хотел этого. — Осаму хищно улыбнулся, — Да и ты, я погляжу, был не против… — Заткнись, Скумбрия, — рука в перчатке отмахнулась от самоубийцы, — и не произноси больше ни слова. Чернота воды в редких мазках серебристого света напоминает реки крови, стабильно проливаемые Чуей во время Порчи. Всякий раз он видел, как лунный свет чарующе играет в багряных брызгах чужой прерванной жизни, всегда ощущал, как свою, впитавшуюся в землю боль. В следующие секунды мир вокруг начинал ускользать, оставались отголоски бордового цвета, размытые очертания тел, дымное небо, затянутое тучами. И только Осаму, единственный чёткий силуэт, в потяжелевших от бурой жидкости бинтах, оставляющий за собой красные следы — последнее, что он видит перед падением без сознания, — необходим как воздух. Чуе становится невыносимо больно. Ощущение старое, давно и с удовольствием забытое, мерзкое и склизкое. Предательство. Предательство, которое, будто слепой котёнок, хищно клацнуло несколько раз над аортой, наткнулось клыком на рёбра и наконец вгрызлось в замершее сердце рыжего. Предательство не чужое, собственное, и оттого только жутче. — Вечно мне надо делать выбор… — Ну, если тебе не хочется выбирать между мной и Мафией… Могу только предложить тебе двойное самоубийство. Накахара тоскливо хмыкает: — А если я соглашусь? Дазай клацает зубами, закрыв рот. Молчит, давая рыжему множество шансов хохотнуть, сказать, что это, конечно же, шутка, и перспектива помирать с каким-то идиотом в обнимку Чую не прельщает, но его будущий убийца молчит. Осаму прочищает горло и осторожно продолжает: — Чуя, неужели настолько?.. — Настолько. Одним запоем я не обойдусь. Они смотрят друг другу в глаза. На этот раз взгляды у обоих жёсткие, будто у заклятых врагов или разругавшихся любовников, с той лишь разницей, что ни к тем, ни к другим они не принадлежат. Пора с этим кончать. — Живи, пожалуйста. — внезапно звучит слишком по-доброму голос Дазая, — Может, однажды ты покинешь Мафию, и… — Оставь. Я не ты, и уйти после смерти друга, — Накахара выплюнул это слово, как вынужденную ложь, — просто так не могу. К тому же, мне везде путь заказан: сорвусь и использую Порчу, и буду стёрт независимо от того, в Агентстве я, в Мафии или Отделе. — Верно… Что ж, Чуя, тогда думаю, сейчас самое время… — бинтованный подходит чуть ближе, но сказать, что хотел, не успевает, ведь рыжий перебил его уверенным: — Я тебя тоже. Накахара почти ровно вздыхает и тянет руку за ножом. Ножны пусты. Не найдя клинок, он сперва шипит ругательства в сторону Дазая, протягивающего ему украденное во время передачи плаща оружие, а потом смягчается, напоминая подобревшую мамочку. Чуя наконец позволяет себе улыбку: тёплую, горестную. Ту самую, прощальную. Лезвие чарующе блестит в бледных бликах полубезумной луны. Осаму призывно распахивает руки.

***

Мори пересекается с Чуей в переулке. Рыжий курит, тяжело припав к стене девятиэтажного здания, и тонкие струи дыма, кажется, сливаются с серой монолитной плитой. Накахара темнее тучи: обычно он такой, когда поругается с Дазаем. Огай про себя хмыкает: ни с кем он уже так не поссорится. Всё, наконец, кончено. — Всё прошло, как мы договаривались? — Мори как всегда приторно спокоен, глядит гордо на смурного Чую, и есть в этом взгляде что-то жестокое, но отцовское. — Совсем не так. — Неужели молил о пощаде? — Предложил двойное самоубийство. — Очевидно, ты не согласился. Что ж, молодец. Где Гин? — Видимо, опаздывает. — Не похоже на неё, — с нотой подозрения протянул Босс, — остальная охрана тоже опаздывает? — Не доверяешь мне? — Тебе — доверяю. Но вот ты мне — вряд ли. — кивает Мори, внимательно оглядев переулок, и переводит тему: — Где тело? — Тело… Накахара мысленно отматывает время немного назад, туда, во вчерашнюю ночь. Когда он долго сжимал и разжимал рукоять, мысленно пересчитывая Дазаю рёбра для точного, мгновенно лишающего жизни, удара, но его руки крупно затрясло, стоило наконец замахнуться. Когда Чуя демонстративно отбросил собственный клинок и, отчаянный, твёрдо заявил удивлённому Осаму: — Нет, знаешь что, Дазай? Иди ты нахер. Можете взяться с Мори за ручки и пойти туда вместе, я даже дорогу вам покажу. — Чу-у-уя, нарушишь приказ Босса? — Ваши заигрывания друг с другом меня не касаются. Я предлагаю тебе ещё один вариант. Двойное спасение. Мы оба уйдём отсюда живыми, как тебе? — Как же Мафия? — К чёрту Мафию. — А как тогда твоё желание меня убить? — Пару раз огребёшь от меня по дороге, жажду убивать как рукой снимает. — И куда мы поедем? — Не знаю, придумай что-нибудь. — Уже придумал. Сначала — на место встречи с Боссом. — Только не говори, что… — Именно так. — Чёрт, Дазай… — Ты и сам знаешь, что Мори это так не оставит. Либо мы, либо он. Тем более, ты сам сказал — тебя это не касается. Я сделаю всё сам. — Хорошо, ладно, чтоб тебя… Мы встретимся неподалёку, рядом с портом. — Не в его кабинете? — Он, понимаешь ли, хотел с тобой попрощаться. — План провалился. Всё прошло совсе-е-ем не так, — выдыхает Чуя, возвращаясь в реальность. Тушит сигарету об стену позади себя и с помощью гравитации поднимает стоящий недалеко мусорный бак. Огай заинтересованно наклоняет голову, отступив на шаг назад, чтоб туфли не запачкать, и рыжий переворачивает контейнер. Вопреки ожиданиям мафиози, на землю вываливается трое сотрудников охраны, туго перемотанных друг с другом изолентой, они мычат что-то перепугано-матерное и извиваются, как одна громадная гусеница, то и дело поглядывая на Босса. Бывший доктор тут же понял, в чём дело. Он снисходительно качает головой, не теряя лица, хотя Накахара физически ощущает, как тот напрягся, и произносит: — Бро-о-ось, Чуя, ты меня не убьёшь. — Он — нет, но про меня ты никогда такого не говорил. Мори поворачивается медленно, с трудом удерживая саркастичную усмешку на губах. Осаму чернеет за углом жуткой тенью, и пока что даже не видно его лица, но мафиози уже знает это довольное хищное выражение, когда он загоняет жертву в ловушку. Хотя внутри всё холодеет, Огай удерживает спокойствие в тоне: — Так вот почему Гин «опаздывает». — Верно, — мрачно кивает рыжий, — есть только один человек, приказ которого Рюноскэ и Гин выполнят бесприкословно. — И этот человек — не я. — Мафиози театрально вскидывает руки, — Ах, как прискорбно. Впрочем, неудивительно. Жаль, что и с тобой придётся расстаться, Чуя. Вдруг тень за углом пошевелилась, зашуршала тканью плаща, сделала шаг на свет. Накахара взглянул на Осаму, невольно вспомнил ставшее восковым лицо бинтованного в жёлтом свете лампы и с ужасом понял, что проблема была не в освещении. Босс учтиво кивает головой: — Дазай. — Мо-о-ри, — голос самоубийцы скрежещет, приторно-дружелюбный, так, что даже Накахара настораживается, — сколько лет, сколько зи… — Не стоит делать это. Надеется выкрутиться, поговорить с самоубийцей, выиграть себе ещё пару секунд, незаметно стряхнув рукав. Осаму запрокидывает голову, глядя на мафиози сверху вниз и спрашивает нарочито-скучающе: — Почему же? Мори тянется к воротнику в непринуждённом жесте, якобы поправить его, но вдруг выбрасывает руку вперёд движением до того быстрым, что взгляд едва успевает зацепиться за размывающийся силуэт. Лезвие, серебристое, поймало полосу солнечного света прямо перед лицом Осаму, да так и зависло, остановленное росчерком красного. Мафиози замирает на секунду, выдав своё волнение, но быстро возвращает маску блаженного спокойствия. Он медленно поворачивается к подсвеченному алым ореолом Чуе, натыкается на холодный взгляд и одёргивает опустевший рукав: — Что ж, — Огай выпрямляется и снова позволяет себе улыбку, — тогда… Переговоры? Звук выстрела гулким эхом отражается от стен. За ним — стук падающего на пол тела, разбитая клятва Чуи о преданном служении до последнего вдоха. Первая пуля прошла криво, застряв в колене Мори. Босс Мафии, великий, ужасный, величавый, падает наземь и сдавленно сипит, подобно зверю, чью ногу раздробил капкан. — Это я так намекаю на то, что не настроен вести задушевные беседы. — Дазай прицеливается и держит заскулившего от боли мафиози на мушке, — А если ты хочешь устроить день воспоминаний, так я припомню тебе самую свежую детскую обиду: смерть Оды не была обязательной для сохранения Мафии. — Ты же знаешь, — Мори заставляет себя самодовольно ухмыльнуться даже тогда, когда шансов на отступление уже нет, — я делал всё для блага организации… — Меня не волнует благо организации. — скучающе отвечает Осаму и взводит курок. Явно испугавшись, Босс поднимает раскрасневшиеся от напряжения глаза на рыжего. Накахара поджимает губы и отворачивается. — Чуя… — Захрипел Огай, размазывая по асфальту кровь, что тёмными струями расползалась подле него, — Это твой, — он закашлялся, — последний… Шанс. «Шанс, значит. — думает Чуя, — Хочешь, чтоб я выбрал». Рыжий отходит от стены. Не слушает очередной хрип Босса, в котором различимо его имя, не глядит на змеино ползущую по асфальту кровь, подходит твёрдыми шагами к сжимающему пистолет Осаму. Теперь он видит конец переулка, место, где стоял недавно бинтованный: несколько тел охранников, что должны были следовать за Боссом, аккуратно уложены подле стены. Зверские методы, самоубийца в своём репертуаре. — А это, — Дазай стреляет снова, теперь уже в другую ногу, вызвав новый вскрик, — за все покушения на Агентство. Теперь, — Осаму прицеливается, желая попасть Огаю в голову, — уже за меня. И Чую. Выстрел. В воздухе — запах пороха, смрад свежей крови и удушающий аромат предательства. — Чёрт, я ведь готов был перебить всё Агентство, лишь бы Босс остался жив во время той заварушки с вирусом. — Забавно, — самоубийца самодовольно скалится, глянув на Чую, — готов был убить десять человек, но не поднялась рука на меня. Ты всё же хочешь, чтоб я растрогался и разрыдался. Под взглядом рыжего улыбка сползает с лица Осаму, и он, спокойный, глядит на помрачневшего напарника. — Ты мог не убивать его, — Накахара не сразу узнал в низком рокоте свой голос, — мог… Оставить. Он ведь и правда сделал для нас… — Сделал ровно столько же добра, сколько и дерьма, Чуя, — Осаму спрятал пистолет за пояс, — он был готов к такому повороту. Если тебе необходима тема для угрызений совести, то считай, что мы совершили отцеубийство. А теперь пойдём, ни к чему нам тут дожидаться, пока остальные заявятся. Или хочешь всё же убить меня? — Пошёл ты, — беззлобно прошипел Накахара, отворачиваясь, — байк за углом. Жду пять минут, на шестую уезжаю без тебя. Дазай улыбается и салютует Чуе пистолетом. Рыжий тоскливо вздыхает, понимая, что долго их эфемерному счастью не бывать. Медаль, та самая, метафорическая, балансировала на одном ребре, тяготела гирей на душе Чуи, и никак не хотела упасть на правильную сторону, звонко ударившись о кости, вот уже четыре с лишним года. Сейчас до рыжего дошло: нет у этой чёртовой железки никакой правильной стороны, как не верти, любая окунёт его в омут с головой. Накахара садится на мотоцикл и устало потирает глаза. Овцы сделали выбор за него, воткнув нож ему под рёбра, он вошёл в новую семью и снова бежит, молча приняв убийство своего нового отца. Рыжий выпрямляется, когда его голову посещает негодная мысль: «Это что ж тогда получается, я целовался со сводным братом?» Чуя слышит позади тихий смешок, как если бы Дазай прочитал его мысли. Зрелище жутковатое, хотя и привычное. После чувствует костлявые руки, обвившие его за талию. Накахара лезет в карман за ключом от мотоцикла, не обнаруживает его и просто дожидается, пока знатно повеселевший самоубийца позвенит им прямо у него перед носом. — Ты урод, Осаму. — Раньше ты не так сильно обижался, когда я крал твои вещи. — Ты знаешь, о чём я. — Что ж, тогда верно, я не самый примерный человек… — Бинтованный укладывает голову на плечо уже бывшего мафиози, — И тем не менее, ты выбрал меня. Он прав. Как, впрочем, и всегда. Дело дрянь. «А если он через неделю убьётся, я останусь ни с чем. — Накахаре захотелось злобно сплюнуть на асфальт, — В какой же дерьмоворот я снова вляпался…» — Мы поедем или ты ждёшь, пока та гигантская гусеница окуклится и превратится в трёх разъярённых расходников? Чуя резко трогает с места, чувствует, как бинтованный потеснее вжимается в его спину и на грани стыда подмечает внезапно накатившее ощущение безопасности. Он почему-то уверен, что с этой секунды ему ничего боле не угрожает, и всё ж до одури страшно, что этот выбор, казавшийся единственно верным, сведёт его в могилу. Невыносимо горько за свои поступки и так тяжело от понимания, что иначе он поступить не мог. И всё же… Наконец ему хорошо.