Пять сантиметров в секунду

"провожаем багровый закат на пороге пагоды. на губах моих, милая гейша, останься сахаром."

– Что ты думаешь по этому поводу?        Ожидаемый вопрос слился с тихим шёпотом шуршащих розовых лепестков, что медленно, доживая последние минуты, мимолетным вихрем проносились перед глазами, срываясь с тёмных ветвей. Пройдёт несколько дней и они потеряют свой завораживающий оттенок и станут столь же посредственными, как и остальные листья, гниющие на земле. Это не хорошо и не плохо. Это жизнь.       Её, всегда бархатный и нежный, словно один из этих лепестков, голос, чуть охрип и потускнел. Сквозь воздушную пелену звука сочится безмолвная ненависть в сочетании с глухой печалью. Едва уловимые, дрожащие ноты указывают на то, что она вот-вот сломается.        Мужчина, с волосами цвета вороньего крыла, медленно поворачивает голову в сторону, до боли, до дрожи в коленях, до жжения в горле и немого крика, знакомой, родной фигуры. Он делает это не охотно, будто наблюдать за падающими лепестками розовой вишни как на её кимоно его любимое занятие, от которого его бессовестно и нагло отрывают. Он и вправду не хочет.

Он не хочет.

      Он не хочет смотреть в эти глаза, аккуратно подчеркнутые рубиновой подводкой, что при свете отливают красным кардиналом. Не хочет видеть ту ноющую, душащую боль, ту бездонную пустоту, что прячется за длинными ресницами, ту подавленную ядовитую обиду, что кроется за нежной, ласковой, но фальшивой улыбкой.       Он понимает, нет, он уверен, что этот медовый голос должен говорить совершенно иные слова. О любви, театре, танцах, музыке, не важно, главное что о прекрасном, никак не о сводках погибших, задержках партий огнестрела двенадцатого калибра или переговорах с очередным посредником. В этих, по истинне волшебных глазах, не должно быть столько пустоты и боли.       Но он ничего не может изменить. Не мог?       От этого ему больно.

Больно.

      Ему не должно быть больно. Это неправильно, незаконно, невозможно. Когда на тебе держатся все теневые структуры огромного города, когда твоё слово является неписанной истиной для жесточайших мародеров, когда под твоим контролем работают все наркоторговцы и перекупщики, исполнители и наёмники, когда тысячи жизней зависят от того, куда повернутся шестерёнки в твоей голове, тебе нельзя, запрещено испытывать боль.       Боль это табу. Боль это то, что есть у обычных, нормальных, живых людей. Она бесцеремонно поселяется в голове и беспорядочно путает мысли, застилает глаза, мешает трезво соображать и думать. Начинает управлять человеком. Мори ненавидит когда кто-то пытается им управлять.       Но почему? Почему, когда он видит этот хрупкий, грациозный, но при этом маняще-опасный силуэт ему становится так больно? Аметистовые глаза смотрят с интересом и тревогой. Это сложно прочитать, даже невозможно. Уж слишком глубоко спрятаны эмоции у этого человека. Но это можно ощутить. –То что думаю я, тебе однозначно не понравится.        Голос Мори как всегда мягкий и тягучий, словно горячий шоколад, но это только на первый взгляд. Вслушайся чуть глубже и напоришься на холодную сталь, которая безжалостно и бесстрастно вспорит тебе брюхо.       Половину её лица прекрасного лица скрывал элегантный бумажный зонт вагаса, цвета киноварь. Но, как и у Огая, вся эта красота до ужаса обманчива, этим симпатичным аксессуаром, при неаккуратном обращении можно, с лёгкостью, перерезать глотку. На его лезвии не раз танцевали блестящие капли тёплой крови, оставляя за собой коричневые разводы на серебряной стали.       На фарфоровой коже блестит влажная дорожка. Мужчина неосознанно поджимает губу, а кончики его пальцев, в снежно-белых перчатках, сжимаются. Ему, до боли в ногах, хочется подойти и нежно вытереть большим пальцем эти слезы. И никогда их больше не видеть. Он даже готов слизать их. Но это невозможно. Это тоже табу.       Ветер колышет его угольные пряди. Он же доносит тонкий, эфемерный аромат вишни, масла, с нотками ментоловых сигарет, и почему-то корицы. От этого запаха он чувствует острую боль грудной клетке. Ноги сами делают шаг вперёд. – Мори..       Мужчина вздрагивает от своего имени, произнесенного с таким горьким отчаянием. Он не часто слышит эти четыре буквы. Его никто не называет по имени. Если бы не Озаки, возможно, он бы уже забыл, что существует как человек. Его голос хриплый и до невозможности низкий. – Да?        Зонт, лёгким, плавным движением руки, каждое её движение будто танец, отводится в сторону. Цепкий, сосредоточенный, но, до невозможности, тоскливый взгляд глаз, с ализариновым оттенком, направлен прямо на перманентно-бесстрастное лицо бледного мужчины. Он редко бывает на солнце. Наверное, если бы ни этот сад, заросший прекрасными вишнями, они напоминают её он вообще бы не выходил из своего кабинета.       Огай с трудом выдерживает этот взгляд. Ему сложно держать его. Ему хочется кричать, или подойти и вытряхнуть, вытащить, хоть щипцами, вырезать своим тонким, острым скальпелем эту черную боль. Или просто обнять. Почувствовать её тепло.       Интересно, а она тёплая? Мори кажется, что если обвить и прижать к себе, её тонкое тело, то можно почувствовать последние закатные лучи. Или у неё уже не осталось тепла? Если так, то Мори готов соскрести капли, жалкие крохи, остатки своего слабого, блеклого света, хранимые где-то в глубине, чтобы хоть немного согреть эти хрупкие плечи, покрытые светло-амарантовым, блестящим шелком.       Девушка делает пару шагов неторопливых шагов навстречу. С каждым её шагом сердце главы мафии пропускает удар. Она прекрасна. Нет, великолепна.       Ветер, что так отчаянно срывает нежно розовые лепестки, подхватывает передние пряди, цвета красного солнца, с вишневым отливом, в виде челки, что выпали из сложной причёски. К ним безумно хочется протянуть руку и заправить за ухо. Наверняка они мягкие. Но нельзя. Это табу. Он не должен.

Не должен чувствовать.

      Его фиалковые глаза нервно блестят. Женщина стоит напротив и смотрит куда-то в пустоту. Они почти одного роста. Со стороны это выглядит великолепно.       Коё медленно протягивает тонкую руку, с аккуратным маникюром и невесомо, нежно касается бледной щеки напротив, слегка задевая смольные прядки и наклоняет голову. Её глаза влажно блестят. Мори вглядывается в них, и видит там..черную пустоту на фоне своего отражения.       Он не знает, дышит ли он в этот момент, но кислород сейчас не кажется чем-то столь необходимым. Её касание настолько мягкое и легкое, как лёгкий утренний ветер в начале весны. Он хочет прижаться ближе, гораздо ближе. Но не может. Он не должен.

Это больно.

      Её рука тёплая. Он сильнее чувствует её запах её неповторимый аромат.       Коё чувствует, как мужчина, на секунду, чуть сильнее ластится к её ладони, а затем слегка отстраняется, будто его что-то обожгло. Но она не подаёт виду, и не опускает руку. Она знает что так нужно. Она уверена, она знает.        Её голос больше похож на шепот, шелест что разносит ветер, по розовом саду. – Ты же знаешь, что я не уйду..не предам.       Ответом служит лишь кивок и отстраненный взгляд глаз цвета ириса. Коё кажется, что слова застыли у Огая где-то на подходе. Она понимает, что он боится, что она уйдёт.       Уйдёт. Как эта перебинтованная шваль, что портила кровь её милому воспитаннику. Уйдёт. Как её прекрасная Кёка, потянувшись за золотыми, светлыми, такими зовущими, лучами.       Но ей некуда идти. В этом вся ирония. В ней не осталось света, как и в человеке напротив. Её душа черна, как эти пряди, что сейчас касаются её запястья, к тому же до краёв наполнена болью. Она, кажется, уже забыла, что значит чувствовать, но она помнит, что такое защищать.       Ей искренне хочется защитить человека, что медленно скользит взглядом по её лицу. Она сильная.       Ей есть кого защищать, а значит есть зачем жить.       Скорее всего, если ей придётся отдать жизнь за этого человека, она не будет колебаться ни секунды. Любовь? Нет, она не умеет больше чувствовать. Скорее, наполнение этих чёрных дней каким-то смыслом. Поэтому она должна пойти. – Я справлюсь, Мори.       Взгляд мужчины резко приобретает фокус. Направлен он прямо в глаза напротив. Кажется, он слышит её дыхание. – Я знаю..        Эта фраза, словно тонкая бумага, пропитана недосказанностью. От этих слов как-то неприятно щемит сердце.       Мужчина внезапно разворачивается, а тонкая кисть так и остаётся висеть в воздухе, чувствуя фантомную прохладную кожу, а затем медленно опускается.        Ему хочется сказать. Не сказанное выжигает горло, но если он скажет он упадёт. Легче произнести лёгкую фразу про двенадцатилетних девочек, но не сейчас. Аметистовые глаза смотрят в небо, прикрытое поредевшей, нежно розовой, кроной. – Коё, знаешь, с какой скоростью падают лепестки сакуры?       Губы женщины трогает лёгкая грустная улыбка, уголки слегка поднимаются.       Она слышит эту фразу каждый раз, когда Мори не может сказать ей то, что думает, или просто не хочет. Ничего особенного или примечательного.       Но отчего-то так тепло становится в области груди. Будто сам солнечный свет разливается в районе потрепанного сердца. Это не чувства, нет. Их не осталось. Они выцвели от солёных слез и окропились кровью.

Маленький слабый лучик.

      Который она должна защитить. Который она защитит любой ценой.       Ведь у неё нет другого смысла. –Пять сантиметров в секунду?       Они не видят улыбки друг друга и не понимают откуда появился лёгкий, нежный трепет в душе.

Но он чувствует, а она знает.