wednesdays

— Какой же ебаный день. Чонгук слышит уставшее с нотками злости и отчаяния высказывание в дверях квартиры, и слабо улыбается — Юнги дома. Нет, это не звучит в их доме изо дня в день, но стабильно раз в неделю. В среду. Чонгук уже опытом научен и знает, что в среду спрашивать «как прошёл день?» не имеет смысла или вообще может вызвать лютую истерику. Юнги приходит измотанный и чуть ли не рыдает, бросаясь на его плечо, чтобы наконец-то рассказать кому-то, кому не все равно, что произошло с ним в этот злосчастный день. Это таким образом работает жизнь или какое-то стечение обстоятельств, но Юнги, блять, ненавидит среды. — Всё будет хорошо, — с порога мягко, но уверенно в своих словах заявляет Чонгук, ничего не выспрашивая, зная, что он все расскажет, если захочет. Он заботливо стягивает с него шарф, целует в наморщенный покрасневший от холода носик и с пониманием в глазах забирает из его рук зонтик, у которого сегодня погнулись спицы. Суровый взгляд Юнги вмиг становится податливым, очарованным. Он сам дует губы, встаёт на носочки и тянется за поцелуем. Злость на этот день ещё бурлит и течет по венам, но все наконец-то приходит в норму, становится лучше. Пока Юнги принимает горячую ванну, Чонгук заваривает ему мятный чай с лимоном и вареньем и включает какое-то простое, но душевное кино. — Спасибо, Чонгукки, ты лучший, — Юнги в своей большой пижаме похож на зефиринку. Он обнимает Чонгука сзади и оставляет множество маленьких поцелуев на шее. А Чонгук хихикает и игриво уворачивается, но безумно от этого кайфует. Идиллия. Юнги с самого утра по ней скучал, пока в мокрый снег вышагивал по темной улице без единого фонаря. Их объятия медленно перекочевывают на кровать под огромное пушистое одеяло. Юнги расслабляется и почти отпускает все проблемы. Только сначала рассказывает их, но без былой ярости и негодования, ведь теперь ему так хорошо, так спокойно. Чонгук с открытой душой слушает как дурацкий ветер сломал его любимый зонт, как ещё более дурацкий преподаватель случайно поставил ему пропуск и отказался убирать, хотя Юнги встал в пять утра, чтобы оказаться на этой паре. Как весь день ему не везло в мелочах: в транспорте двери закрывались перед носом, в магазине забрали любимую булочку в очереди перед ним. Как он позорился перед всеми, что-то нелепо объясняя на предмете, который всем сердцем ненавидит и не понимает. — Я бы с удовольствием отменил среды для тебя, хён — Чонгук нежно целует его в напряжённый висок, приоткрытые губы, и Юнги чувствует, что не один, что справится, ведь дома всегда ждёт понимающий, любящий Чонгук. — Может, я просто себя накручиваю, но в этих средах точно что-то бесовское есть. Чонгук смешит Юнги, весело рассказывая свои мелкие неурядицы за день, а потом они вдвоем ищут что-то хорошее в этом казалось бы, беспросветно провальном дне, и, о чудо, находят, придя к выводу, что даже в самом ужасном дне есть капелька хорошего, почти незаметная, но все ещё присутствующая. Юнги сладко-пресладко засыпает, забываясь в тёплых объятиях Чонгука, отпустив все плохое, глупое и нелепое, что приключилось за сегодня. Чонгук самозабвенно глядит на спящего Юнги, его лёгкую, довольную улыбку, укладываясь поудобнее, чувствуя необъятную радость и облегчение, ведь как никто другой причастен к его драгоценной как и он сам улыбке. И пусть каждый день сулит как хорошее, так и плохое, все-таки какое счастье, что завтра не среда.