Инсектофобия

Ван Ибо собирался сесть прямо на траву. Да, на ту самую траву, в которой наверняка полно насекомых. Отвратительных сороконожек, которые огнем обжигают кожу, только проползая по ней, а укус их, если не повезет, вызывает лихорадку или даже анафилактический шок. Кроме них там шастают огромные рогатые жуки, верткое паучье с длинными лапами и просто мириады муравьев. Но Ван Ибо непреклонен, потому что там, на залитом солнцем пригорке, уже сидит Сяо Чжань и тихо хихикает, глядя в телефон. Ван Ибо опустится рядом, и заговорит, и скажет, ибо сегодня последний день. Съемки завершились, завтра они разъедутся, и кто знает, что будет дальше. Их хрупкой, едва забрезжившей близости посреди нигде уж точно настанет конец. Ван Ибо садится и зачем-то расправляет свою наспех наброшенную куртку, как привык это делать с полами роскошных ханьфу. Нервный жест, глупый и бесцельный, но Сяо Чжань ничего не замечает, даже головы не поднимает от телефона, бросает только: – О, это ты. Привет. По запаху, что ли, узнал? Рот его раскрывается, в раннем утреннем воздухе разливается его трескотня, как пение этих вездесущих сверчков, тех, что с противными вывернутыми ногами и белесыми крыльями. Ван Ибо не может не думать о том, что сейчас один из них возьмет да прыгнет на его голую коленку, торчащую из-под длинных шорт. Нужно поторопиться, а Сяо Чжань все свайпает, свайпает, отпуская обычные комментарии по поводу постов в своей ленте Вейбо. Те, которые никогда бы не написал. А рука Ван Ибо бесстрашно ползет среди травы к его руке, свободной от телефона, спрятанной меж стеблей. – А это ты видел? Я успел забыть, какая она уродливая. Единственное, что она может рекламировать, – это маски, черные, плотные, непроницаемые. А помаду свою лучше б они намазали на забор. Ну и дальше, вот так новость: этот тип прощается со своим агентством и благодарит за годы плодотворного, блядь, сотрудничества. Малому дали таки пинка под зад… Ван Ибо роняет, как всегда: «Да ладно», «Угу», «Я так и знал», а рука его тем временем крадется, крадется, крадется… и наконец встречает пальцы Сяо Чжаня. И в ту же секунду тот абсолютно случайно – просто так совпало, понимаете, да? – убирает ее, чтобы переложить в нее телефон. Правая затекла, так бывает, если долго листать бесконечные страницы в Интернете. И это не значит совсем ничего, потому что Сяо Чжань продолжает трещать, как ни в чем не бывало: – И кто же у нас сейчас в топе? Да все те же, даже не стряхнули нафталин. А это? У них что, закончился фотошоп? Как можно претенденту на прекраснейшее лицо Азии не заретушировать прыщи? Ах да, он таец, ну-ну, ясно. О боги, что тут происходит? Что за балаган? – А сам-то ты кто такой? – внезапно выдыхает Ван Ибо, так резко, грубо, чуть простуженным басом, что Сяо Чжань замолкает, поднимает голову и впервые смотрит на него. Секунду соображает, а потом глаза его прищуриваются, на лице расползается ухмылка, обнажая передние кроличьи зубы. Хищный боевой заяц принимает вызов и готов ринуться в битву. Готов к их очередной – возможно, прощальной – схватке, той сумбурной стычке, которая может закончиться как мирным распитием чая, так и нешуточными пинками под беспокойными взглядами стаффа. Сяо Чжань готов, но Ван Ибо – нет. Он думает: «Сейчас или никогда», нужно решиться, хоть это и страшнее, чем просто сидеть на траве в окружении мелких злобных врагов. Ведь не привиделось же ему тогда, правда, когда дождь хлынул ошеломляюще внезапно, и все они забились под навес, спасая костюмы и грим. Нет, в самом деле: три прогноза обещали великую сушь, с утра небо было раскаленным добела, как вдруг откуда ни возьмись выскочила эта тучка, будто наколдованная, сперва обманчиво маленькая и серая, а потом как начала разбухать. И обрушила на них из своего брюха тонны воды: на всю массовку, на команду, на драгоценную съемочную аппаратуру. Актерам ничего не оставалось делать, как напихаться под какую-никакую дырявую крышу, и Сяо Чжаня вся толпа прямо-таки влепила в Ван Ибо, задом к паху, и у того, разумеется, встал член. Ясное дело, не в первый раз, но так надолго, так тесно еще не было, и даже многослойные одежды ничего не могли скрыть, так что Ван Ибо просто распластался спиной по дощатой стене и хранил каменное лицо Второго Нефрита. Какая разница, Сяо Чжань и без того давно все понял, ну и ладно, ну и что, а щеки красные от духоты. Сяо Чжань был очень тихий, он не двигался, не шутил, как обычно, и никого не дразнил. От его парика, в который Ван Ибо тоже упирался, только носом, почему-то пахло кофе, а не пластиком или лаком. В какой-то момент он слегка, совсем чуть-чуть, повернул голову, и Ван Ибо увидел близко-близко угол рта, изогнувшийся в тонкой, едва заметной улыбке, и ощутил пожатие на своей руке. Но разве в этом суть? Нет, не в этом. Ван Ибо просто не мог оставить здесь то, что сплелось между ними, рассеять это по ветру над горами. То, что возникло из разговоров, взглядов и стычек, из странных пауз между словами, внезапной горечи в глазах, случайных прикосновений. Сейчас или никогда, все решают секунды. Сяо Чжань еще щурится, складывая в уме острую фразу, которой влупит Ван Ибо под дых. Наконец он говорит: – Ах ты мелкий… Ван Ибо прерывает его поцелуем. Хотя нет, не поцелуем. Просто тычется приоткрытым ртом в его губы, потом еще раз с языком, потом в испуге шарахается назад. И смотрит. Читает лицо Сяо Чжаня. Оно становится растерянным. – Ты что? – говорит он. Даже с обидой. – Ты что, дурак? И вытирает губы тыльной стороной кисти.

***

Полтора года спустя Церемония Вейбо тщится быть помпезной, как самый ледяной европейский этикет, но из-за ее неимоверной длины зрительный зал напоминает зал ожидания вокзала: кто-то уходит, спеша на самолет, кто-то появляется и протискивается к своим креслам; кругом движение, шорохи и болтовня. На сцене летчики, спортсмены, учителя и прочие достойные люди, гордость нации, и Ван Ибо честно пытается сосредоточить на них взгляд. Все кажется нереальным из-за недосыпа, ноет седалищная мышца, растянутая на репетиции, очередная «Шанель» выдалась кусачей, но не из-за этого Ван Ибо чувствует себя так, будто вновь оказался во враждебной среде, полной маленьких ядовитых хитиновых существ. Будто они забрались уже под «Шанель», под рубашку, под кожу и грызут его своими жвальцами, впрыскивая жгучую отраву в кровь. На переднем ряду – все королевы шоу-бизнеса, от которых он так или иначе вассально зависит. Они-то на вершине пищевой цепочки, и каждая их морщинка стоит миллион юаней, и любая из них может в любую секунду выбросить его на помойку одним движением мизинца – чисто теоретически, конечно же. Нет, никто из них не станет этого делать, потому что он хороший мальчик, отличник, послушное, хоть и вечно надутое дитя. А вот Сяо Чжань сейчас, кажется, намерен стать плохим мальчиком, именно от этого у Ван Ибо по коже бегают мурашки, похожие на лохматых пауков. Он сидит далековато, за три кресла, и Ван Ибо на него даже не косится, но явственно ощущает, как с сползает с его лица эта сладенькая ангельская маска, которую он надевает для чужаков. То есть для всех. Ван Ибо так гордился, что он – один из немногих, кто видел Сяо Чжаня без нее, а теперь, кажется, и гранд-дамы масс-медиа узнают, какой у Сяо Чжаня на самом деле острый раздвоенный язычок. В какой момент беседа превратилась в обмен изящными оскорблениями, Ван Ибо не заметил, может, на минутку задремал. Но очнувшись, сразу понял, где собака порылась. Там же, где и раньше. Звенела, звенела и лопнула натянутая струна. Сяо Чжань не будет сниматься в полнометражном фильме и ни в одном спин-оффе – это Ван Ибо услышал давным-давно, проглотил и уже успел переварить. Сяо Чжань не желает больше доить корову «Неукротимого», никакого мерча, никаких фанмитов, ни в одной стране мира. No. Nein. Nada. Его карьера будет развиваться в другом направлении, он сам решит, в каком именно, спасибо, до свиданья. «Молодость так категорична, – роняет Ду Хуа куда-то в сторону ни в чем не повинных бравых летчиков на сцене. – Даже когда уже не очень-то и молода». Сегодня у нее волосы приличного цвета, ради партийных бонз, чинно дремлющих в зале. Хотя кто-то сболтнул, что они играют в покер по сети. Мысли Ван Ибо кружатся, как колесо рулетки, и выпадает вечное зеро. «Это из-за меня, из-за меня». Неправда, и как же это инфантильно: воображать, что весь мир вертится вокруг тебя. У Сяо Чжаня теперь своя студия, он обрастает связями, как запасливый хомяк жирком. Сяо Чжань нынче стоит больших денег, возле больших денег всегда большие люди, они складывают, вычитают и выдают результат. Ничего личного. Тем не менее Ван Ибо заставляет вздрогнуть шепот менеджера: «Ты сутулишься». Да, точно: он и правда непроизвольно втягивает голову в плечи, как ребенок между ссорящихся родителей. Он ерзает на больной заднице, ежится, будто пытаясь стряхнуть оттоптавших его мурашек. Сяо Чжань не хочет даже слышать слова «бочжани». Кажется, он ясно дал это понять. «Бочжани, бочжани, бочжани», – дразнится Ду Хуа, изображая маленькую девочку. Не будь в зале партийных бонз, она показала бы ему язык. Но вместо этого тычет в лицо экран смартфона с каким-то фото. Ван Ибо успевает разглядеть логотип Вейбо, а на картинке – они двое, снятые с полчаса назад, сердитые и кислые, и три пустых кресла между ними. «Бочжани, бочжани, бочжани, – продолжает Ду Хуа. – И что вы сделаете, Сяо-лаоши?» Он встает и уходит. *** В гримерке холодно, Сяо Чжань греет руки о термос. По крайней мере, у него теперь есть собственная гримерная, куда бы он ни пришел. Ему подают машины, он летает бизнес-классом, и у всего, что его окружает, есть невидимая приставка VIP. У того, кто годами питался холодной лапшой, гоняясь за мечтой, в которую никто не верил. Впрочем, мечты опаснее всего тогда, когда сбываются. Слава обрушилась на него, как бетонная стена, и чуть не погребла под собой. Если бы не он… Если бы не этот человек, что сидел сейчас рядом, обхватив его ладони своими, делясь своим теплом. – Ты правильно поступил. Ничего не бойся. Эти ботоксные суки только и могут, что щелкать вставными зубами. Там, – он посмотрел наверх, – ими не очень-то довольны. Ты же знаешь мои связи. Сяо Чжаню все же немного страшно. – Ты уверен, что… – Да, – перебивают его. – Мы сделаем это. Осталось два месяца. Волноваться не о чем, уверяю тебя. Кто захочет связываться с твоими фанатами? Там, – снова взгляд наверх, – тебе будут очень благодарны за поддержку в деле создания безопасного сетевого пространства, и одновременно ты навсегда отрежешь себя… от прошлого. В этот раз он смягчил выражение. А когда впервые заговорил об этом, использовал английское слово «бэкграунд», точнее, «сомнительный бэкграунд». Каковым, несомненно, и является экранизация бл-новеллы. Забавно то, что там они и познакомились, в Хэндяне, когда Сяо Чжань метался между павильонами «Неукротимого» и «Радости жизни». В какой-то момент он так одурел от своего безумного графика, от жары, а больше всего – от одного малолетки, который шатался за ним повсюду с томным взором и при каждом удобном случае тыкался своим мелким хуйцом, – что сделал это. Он сделал это. Ответил на приглашение незнакомца, который выглядел как мужик, говорил как мужик, ходил как мужик – и ссал как мужик, из огромного шланга. Чем Сяо Чжань имел честь любоваться, поскольку дело было в туалете. И когда мужик перехватил его взгляд, понимающе улыбнулся и кивнул на кабинку – ноги сами понесли Сяо Чжаня туда. Он перепугался бы до смерти в любом случае, едва осознав, что сделал в минутном помрачении от зноя и зубрежки сценарных строк. И молчаливых, но назойливых страданий одного очень, очень глупого юнца, которого было не так-то легко контролировать. Но когда узнал, кому отсосал, то чуть не грохнулся в обморок. «Чей-чей он зять?» Впрочем, все сложилось как нельзя лучше, и теперь Сяо Чжаню не о чем было волноваться вообще. Только почему так дрожат руки? Термос даже чуть пристукивает по крышке стола. – Ну-ну, детка. – Он переходит на интимный шепот, гладит Сяо Чжаня по щеке. Он знает, что должен сделать: потереться об эту ладонь носом, посмотреть доверчиво исподлобья, выдохнуть через рот, будто от внезапного чувственного трепета. И Сяо Чжань все это исполняет, как по сценарию, а в голове почему-то крутится: «Сомнительное прошлое». Он мысленно рисует эти слова, играет со шрифтами, красит в разные цвета, пока жадные руки шарят по его телу. В нужных местах он тихо ахает, вскидывает челку и закрывает глаза, а иероглифы в его голове преобразуются в домики, в слоников, в смешных человечков. И наконец вдруг сами собой превращаются в фигуру Ван Ибо – поникшего и неловкого. – Ох, пожалуйста, не надо, – голосом раненой газели лепечет Сяо Чжань. – А то я кончу прямо в брюки. И только произнеся эту наглую ложь, Сяо Чжань осознал, что начинает ненавидеть этого мужика-мужика-мужика. И что это только начало долгого пути.

***

Полгода спустя Сяо Чжань не брал наушники в тренажерный зал – мерный лязг железа в пустом помещении чертовски успокаивал. Он успел стать ценителем успокаивающих вещей, и всегда это оказывалось что-нибудь неожиданное. Не какой-нибудь там шепот дождя или рассвет над озером, нет. Лязг железа. Крики играющих детей. Обстоятельно вылизывающаяся кошка. Пустота в этот список не входила, но с некоторых пор она окружала его, оглушала, давила. Он боролся с ней, как с врагом, но нуждался, как в союзнике. Но сколько бы не стучал металл, рождая гулкое эхо, мечущееся от стены к стене, сколько бы не шумел за окном суетливый город, рано или поздно всплывала эта странная прихоть. Навязчивая идея, вроде тех, что цепляются к тебе от усталости или монотонной работы. Какой-то мотив, или слово, или образ, который все не можешь прогнать из головы. У него это был иероглиф, превращающийся в неловкий тощий силуэт. Он возникал в распахнутых дверях, на фоне залитого солнцем квадрата, и постепенно приближался, прорезая пустоту.

***

Ван Ибо немного постоял на пороге, потом плотно закрыл за собой дверь и задвинул засов. – Последнее место, где я стал бы тебя искать, – сказал он, преодолевая последние из разделявших их метров. Последние из миллионов световых лет; Ван Ибо и правда прорывался к нему словно из другой галактики. Это заняло ужасно много времени, но он наконец-то здесь. – А, это для работы. – Сяо Чжань если и растерялся, то ненадолго, будто ждал его и знал, что он придет. Впрочем, отсутствие удивления помогало сохранить лицо. То, что от него осталось. – У меня даже есть работа, можешь себе вообразить? – Перестань, – сказал Ван Ибо, встав напротив тренажера, за которым Сяо Чжань работал сидя. – Я все о тебе знаю. Ван Ибо рассматривал его, отмечая перемены. Короткая стрижка, заметные мышцы. Человек, который хочет выглядеть сильным. Который обязан так выглядеть, для роли или нет. – И ты пришел, чтобы мне это сказать? Но на заносчивость ушли остатки сил. Сяо Чжань опустил гордо вздернутый подбородок, помотал головой. Он сидел, Ван Ибо стоял, но угнетало явно не это, а то, что Ван Ибо незримо принес с собой, что простиралось за его спиной, как невидимые крылья. Слава. Полные залы, тысячи людей, их горящие глаза, их рокот, что утихает, подчиняясь одной лишь твоей улыбке. То, что Сяо Чжань имел и потерял. В тот роковой Новый год он сказал: «В прошлом году меня полюбило много людей, в будущем, надеюсь, их станет еще больше». Но любить Сяо Чжаня будет только один человек. Так он и сказал: – Чжань-гэ, я люблю тебя. Вот зачем я пришел. Сяо Чжань все мотал головой с зажмуренными глазами, в углах которых уже блестели слезы, а когда Ван Ибо сделал еще шаг к нему, поспешно заговорил: – Прошу тебя, не надо, уходи. Ничего ты обо мне не знаешь. Я тупой, я доверился не тем людям. Я плохой человек. Уходи от меня. Ван Ибо помнил, что слезы его дешевы: Сяо Чжань мог расплакаться в любой момент над чем-нибудь мало-мальски умилительным. Например, увидев на набережной старушку с такой же дряхлой собачонкой. Или ребенка, кормящего птиц. Хлюпал носом над сентиментальными драмами, особенно военными, и даже сценарий «Неукротимого» порой не на шутку его пробирал. А через пять секунд он уже снова резвился и издевался над всем, что шевелилось и имело несчастье попасться ему на глаза. Вот и сейчас он всплакнул над дорамным сюжетом о юноше, в чистом сердце своем хранящем любовь. Главное – не дать ему очнуться; Ван Ибо присел рядом, принялся ладонями вытирать его щеки. И Сяо Чжань отцепился наконец от рукояток тренажера, которые до сих пор сжимал, не замечая этого, схватил Ван Ибо, уткнулся ему в плечо. Но это не встреча потерявших друг друга родственников, тут другая история. Ван Ибо потянул его за волосы, властно приподнял его голову, поцеловал – уверенно, глубоко. Он тоже изменился. Время пошло ему на пользу. Сяо Чжань задохнулся, забился в его руках. – Нет, нет, нет, – повторял он уже машинально, но выгибался, гнулся, помогая задрать майку; отталкивал его руки, но тут же прижимал к себе. – Да что ты делаешь, дурак. Ох, нет. О боги. Твою мать, как я соскучился по тебе, идиот. Глаза его совсем затуманились, и только когда Ван Ибо потянул вниз его шорты, Сяо Чжань встрепенулся всерьез. – Да не здесь же! Ты правда чокнутый. Ну окей, не здесь, можно в душе, а то и до номера дотерпеть. Но он сделает Сяо Чжаня своим, и точка. Это конец пути.

***

Полгода назад У Ду Хуа сегодня зеленые волосы, на веках – желтые неоновые тени, на ногтях нарисованы черные жучки. Жучки! О чем эта женщина думает? Ван Ибо передернуло, он поскорее отвел глаза. От ее руки, помешивающей соломинкой коктейль. Фирменный взгляд мудрой мамы несколько не вязался с ее имиджем поклонницы «Блэк Пинк». Но эту женщину приходилось слушать, что бы она ни говорила и как бы ни выглядела. – Хорошо, с церемонией Вейбо мы разобрались, до нее три дня, времени в обрез. – Я успею, – проронил Ван Ибо в свой нетронутый коктейль. – Не сомневаюсь, ты всегда был хорошим мальчиком. – Она по-девичьи хихикнула. – А теперь поговорим о другом. Ты догадываешься, о чем? – Церемонию Вейбо мы могли обсудить и в офисе. – Он оглядел бар, в котором светильники и газовые занавеси искусно создавали сиреневый туман. – Вот именно. – Последовала улыбка мудрой мамы, собирающейся побеседовать с сыном-подростком о мастурбации. – В прошлый раз мы обсуждали этот вопрос скорее теоретически, но пора… – Она на миг запнулась, и Ван Ибо подхватил: – Переходить к практике. – Пора, но не тебе. Ты ничего не будешь делать. Твоя задача – максимально держаться в стороне. – Я понимаю. Но она нахмурилась, окидывая его взглядом. Что-то ей не понравилось: сухость его тона, замкнутость. Малыш, возможно, не вполне искренен с ней. Не прячет ли он презервативы под матрасом? – Если тебя беспокоит моральная сторона, то поверь, точно так же поступили бы и они с тобой. Вам двоим не место в шоу-бизнесе, остаться должен кто-то один. – Если бы меня беспокоила моральная сторона, меня в шоу-бизнесе вообще не было бы, – произнес он самую длинную фразу за вечер, и даже добавил к ней еще одну: – И все-таки, что от меня требуется? – О, только твое согласие. Осознанное согласие, знаешь, как в сексе. – И снова она хихикнула. – Чтобы я могла полностью рассчитывать на тебя. Верь – не верь, но если ты скажешь «нет», мы все немедленно остановим. Будете еще двадцать лет «бочжанями», что за беда. – Мое согласие. – Ван Ибо взял ее за руку, стараясь не смотреть на жучков, и чинно поцеловал по-европейски. – Берите, вот оно.