2 дня до весны

      Солнце вкрадчиво всматривалось в лицо парня. Казалось, будто оно стало слишком любопытным и обжигало веки. Одеяло медленно сползло на пол и сонное горячее тело оказалось совсем открыто для назойливого светила. Неизвестным образом подушка оказалась на другом конце кровати, а простыня скомкана где-то посередине матраца. Ночь была тревожной и сумасбродной, а на милом личике в свою очередь красовались следы ночных чаепитий прямо под глазами. Вот вы наверное любите кофе, так? А он любит чай, очень любит. За чай душу отдаст. А если с лимоном, да ещё и с мёдом... Ой, простите, о чае потом будем говорить.       Все выше и выше. Стой, подожди, ещё не пробило семь, куда ты лезешь? Вот так всегда! Солнце хоть и немолодое, не ребёнок вовсе, но всегда очень суетится, куда-то спешит. Всегда хочется сказать ему, чтобы подождало. Хочется продлить лунную тихую ночь. Ночью очень много всего происходит, зачем ночью спать? Вот и Паша тоже этого не понимает, и потому сопит и в ус не дует, а между тем уже как пять минут надрывается будильник. Вставай, соня, ты этого дня так ждёшь, готовишься. А что сегодня?       В окно шумно подул утренний свежий ветер. Порыв был довольно сильным, и дверь в комнату шумно захлопнулась, а приклеенный вчера постер группы Noize MC оказался на полу, прошелестев в сторону шкафа несколько сантиметров, и застыл, ожидая, когда босые ноги его хозяина притопают к двери. Послышались недовольные кряхтения. Неужели герой полуночных идей на дурную голову проснулся? Лицо парнишки исказилось, как только он открыл глаза.       «Конечно, если тебе в лицо жарит осеннее солнце. Уже осеннее? Стоп, какое сегодня число? Я всё забыл. Первое сентября...». Какого чёрта? Вот и пронеслось очередное лето очередного года в жизни шестнадцатилетнего мальчика, именуемого Павлом Личадеевым. Мда, Пашенька, неказистая логическая цепочка, но какая есть. А между тем, прерывая разговоры с самим собой, Паша нехотя натягивал майку на разгорячённое и измятое тело. Он встал, потягиваясь так, что захрустели все его косточки до единой (шестнадцать лет, как-никак) и прошлёпал до окна, чтобы раскрыть шторы.       За окном было спокойно, почти не проезжали шумные машины, а в парке неподалёку весело щебетали птицы. Было слышно, как соседи открывают окна и гремят шкафами. Звукоизоляция вещь хорошая, которой, конечно, в доме старого фонда не было. Во дворе не наблюдалось людей, зато важно расхаживали голуби. Голубям не нужно никуда торопиться. Эти птицы, кажется, и созданы для расхаживания с важным видом по асфальту или курлыканья на крыше и проводах.       Паша любил утро. Он часто просыпался на заре, чтобы посмотреть на выплывающее белое солнце. Небо заливалось ярким пламенем, пылая и искря, озаряя им всё вокруг. Казалось, будто и внутри парня разгорался огонь. Порой на его пару голубых, как озёра, глаза, наворачивались слезы от яркого света и восхищения громадой неба. Через некоторое время солнце поднималось выше и пламя утихало, оставляя после себя приятное чувство теплоты и энергии внутри. Он смотрел и смотрел, не замечая ничего вокруг, кроме разъяренного светила и монолита стен в его лучах... — Паша! Павел! Проснулся? Вставай, а то проспишь. Я на работу уже ухожу, ты тут давай сам, — послышался зычный голос отца из коридора, еле пробравшийся сквозь думы сына. -А? — Личадеев-младший растерянно приоткрыл рот, адресуя вопросительное междометие больше себе, чем родителю. Отец прошел в спальню, дабы убедиться, что Паша всё-таки не спит. — Паш, ну давай, давай. Чего сидишь? Опять ворон считаешь? — он снисходительно улыбнулся, подавляя в себе очередной наезд. — Я встаю, да, сейчас. А где мама? — Паша сонно потянулся, оголяя тонкие тазовые косточки. — Мама уехала в больницу с бабушкой. Она забыла предупредить тебя, потому что срочно выехали. Они там пробудут месяц или около того, а дальше как пойдёт. Ну ты не переживай, всё хорошо будет, вот увидишь. Будешь ещё банки с бабушкой крутить! Никуда от огурцов этих не денешься, — подзадоривал он сына, поправляя заправленную полуизмятую рубашку. Видно, что гладил сам. Паша согласился с докладом о банках и тяжело вздохнул. Бабуле было плохо уже несколько дней. Врачи советовали ложиться в стационар, но бабушка тянула все до последнего в надежде на русское «авось, пройдёт». А не прошло. И после очередного приступа мама всё-таки настояла на госпитализации. Бабушка отнекивалась, мол, всё отлично, она еще о-го-го. Но маме было заведомо известно, как нелегко бабушке принимать данность.       По предположениям Паши, он должен был остаться на месяц в гордом одиночестве. А как же отец? Игорь Васильевич кем только не работал в Гатчинском театре: от постановщика и вплоть до дворника. У него были постоянные репетиции чуть ли не от рассвета и до заката. Тем более, осенью открывался театральный сезон, а это значило, что отца дома Пашка почти не увидит. Оно и к лучшему. Личадеев-младший практически всегда был один, даже несмотря на присутствие обоих родителей в доме, да и в жизни в целом.       Они были людьми резкими, даже если и говорили, что любят сына. Странная была эта любовь. Постоянные скандалы на ровном месте изводили из Паши всё живое не меньше, чем такие же постоянные побои. Он пытался смириться и не нервничать, но в последнее время это получалось всё хуже и хуже, и у паренька начинались приступы сильной дрожи по всему телу с отчаянными слезами. Родители всё видели, но говорили о «театре одного актёра исключительно для соседей». Паша не понимал, почему всё так. Благо, весь этот кошмар вскоре должен закончиться, хоть и на короткое время, ведь прямо сейчас он становится учеником одиннадцатого класса. Ещё год, и он свободен, как ветер в поле — всенепременно, сразу после выпускного, смотает из Гатчины со всеми пожитками в Питер.       Тем временем Пашка топал на кухню в поисках съестного. Муха крутился под ногами и тоже просил есть. Не совсем понятно, почему отец его не покормил. «Видимо, очень спешил», — подумал Паша и продолжил поиски в холодильнике. Плеснув котику молока, парень зацепил свой взгляд на дверце холодильника: там красовались яйца, сыр и помидоры. — Фу, бля, помидоры, — поморщившись, с брезгливостью положил на место. Яичница с помидорами — это худшее изобретение человечества после жареной печени. Сковорода уже была на плите и разогревалась с маслом. Следом был отправлен кипятиться чайник. Ловким движением руки Пашка разбил яйца и вылил на сковороду. Спустя несколько минут посыпал сыром и петрушкой. Готово! — Мда, кулинарных способностей мне не занимать, — язвительно подметил Паша.       После нехитрого завтрака парень поспешил в ванную. — Бля, да я просто Аполлон. Пашке нравилось дурачиться перед зеркалом, напыщенно выставляя в стороны руки и напрягая их. Несмотря на пугающе тощее телосложение, мышцы рук весьма прилично выглядели — попробуй, потаскай аккордеон десять лет.       На дверце шкафа в комнате ещё с вечера висели выглаженные брюки со стрелочками и кипенно-белая рубашка. Галстуки Павел не любил, считал их проявлением то ли глупости, то ли плохой фантазии создателей. Какой адекватный человек придумает готовую петлю на шею, чтобы всегда её с собой иметь на всякий случай? А этот случай в жизни Паши мог произойти хоть прямо сейчас. Парень стянул домашнюю майку и надел рубашку. Носки, брюки, ремень. Застегнул все пуговицы. Ботинки стояли в коридоре. Паша ещё раз их начистил — проявление особой любви к сверкающей кожаной обуви. И вот, перед зеркалом статный шестнадцатилетний парень. Ну же, дружок, улыбнись! У Паши была невероятно красивая лучезарная улыбка, от которой на глазах появлялся лисий прищур. Но позволял он себе улыбаться крайне редко. Стоп, чего-то не хватает...       Паша растерянно пробежал глазами по прихожей, обнаружив шляпу на верхней полке ниши для пальто. Приподняв краешек губ в неуловимой улыбке, парень ловко смахнул соринки с его любимой шляпы. Чёрная как смоль фетровая шляпа с мягкой атласной лентой по периметру, складывающейся в скромный плоский бант сбоку. На первый взгляд эта шляпа самая обычная из всех шляп в мире, но она была дорога для Паши, ведь досталась ему от покойного деда Василия. Парень очень любил дедушку, ведь он был почти единственным источником любви и радости для внука. Улыбка куда-то исчезла, будто и не было её вовсе. Парень пригладил непослушную пшеничную копну волос, которая под светом солнца отливала золотом, и нацепил шляпу. За золотой цвет шевелюры дед Василий называл Пашку солнышком. От грустной мысли стало тепло на душе, но тут же захотелось плакать. Фетровое произведение искусства безумно шло к его юному лицу, обрамлённому длинными волосами с дополнением в виде серьги в ухе.       Павел погладил кота на прощание, который все это время наблюдал за своим обожателем. Развернулся, захватив ключи и строгий кожаный портфель, выдержанный в том же стиле, что и прикид хозяина, Паша отправился на выход. Лифт. Кнопки. Вниз. Лестница. Дверь. Сонная консьержка. — Доброе утро, Валентина Ивановна! Пожилая женщина с трудом различила лицо Паши: очки лежали на столике – обладательница ещё не успела их нацепить — и одобрительно кивнула на его приветствие, улыбаясь самой милой старческой улыбкой. «Милая женщина», — подумалось парню. Улица была уже более людной. Уже сновали меж прохожих девчачьи белые банты, шелестели упаковки цветочных букетов и торопливо цокали по сухому асфальту каблучки взволнованных мам. — Санька! — Паша с высоты своего роста заметил спешащую макушку лучшего друга, расплываясь в искренней улыбке, вздёргивая бровями. Саша, он же Александр Анисимов, он же Кикир для своих — кудрявый пацан с не менее пидорской серьгой в ухе (прям как у Личадеева) и парой не совсем неприметных татуировок. Душа компании, отличный человек и просто охуенный друг. — Пашкевич! Здоро́во! — воскликнул Анисимов, резко обернувшись: выглядел он не менее радостным. Паша быстрым шагом подошёл навстречу другу, а Сашка заключил того в свои объятия, похлопывая парня меж лопаток. После, как Кикир отлип, он протянул руку в знак приветствия. На его лице читалась неподдельная радость от неожиданной встречи с Пашкой.       По дороге до трамвайной остановки друзья не умолкали ни на секунду, словно встретились после продолжительной разлуки и не виделись десять лет, как Штирлиц с женой. Паша всегда удивлялся, как Саша может поддерживать любой разговор на рандомную тему. Он тот человек, который заразительно смеется от не смешной шутки в компании, и его смех гиены настолько ржачный, что смеяться начинают все. Парень светился изнутри от постоянного переизбытка тепла и эмоций. Саша был похож на звезду. На звезду по имени Солнце. А кучеряшки, как не раз отмечал для себя Личадеев, делали его по-детски милым и забавным.       Паша опомнился, когда кондуктор спросил билеты. После погрузился в цепенеющее состояние. — Щавель, ты же знаешь, что у нас новенький в классе будет? — Кикир пытался растормошить друга, видя, как тот полностью ушёл в себя, и, видимо, вернётся нескоро. — Что? Новенький? Откуда? — за мгновение Пашины и без того большие глаза стали как фарфоровые блюдца. На лице застыла гримаса изумления. — Пацаны говорят, что из пятой перевёлся. Ну ты знаешь эту школу, — Сашка захихикал в кулак, а пружинки волос вторили движениям трясущихся плеч. — Ладно, посмотрим на экземпляр. Хер знает, может нормальный тип, — отрывисто произнёс Паша не выходя из мыслей, продолжая залипать в окно.       Осень уже брала бразды правления в свои руки, потихоньку вытесняя яркое солнечное лето: вот уже и клёны с тополями одеваются в пёстрые разноцветные плащи, и облака стали тяжёлыми, будто свинцовыми — так и норовили упасть на землю и раздавить собой каждое живое существо. «Фууух, ужасно душно, так и па́рит ещё... Значит, пойдёт дождь», — мысленно рассуждал Паша, махая на лицо ладонью, пытаясь охладиться. Этим мыслям гром вдалеке буквально вторил, мол, прав ты, парень.       Выходя из трамвая ребята обречённо вздохнули, оглядывая пришкольный двор. Тут было все по-прежнему: те же широколиственные клёны, яркие огонёчки бархатцев, бессменные белые статуи пионеров с фаготами и свисающими с них флажками. Типичная провинциальная школа, хотя в шестидесяти километрах от неё раскинулась бывшая столица необъятной. Само здание было построено, как и многие в Гатчине, еще во времена Союза. Это придавало особой атмосферы городку.       Паше нравилось всматриваться в окна школы, проходя во дворе. Три этажа сверкающих окон в деревянных стогодовалых рамах. Все как один вылизаны чуть ли не языком и отражают разбитые цветочные клумбы. Донельзя унылая, блять, картина. Ребята, как уже одиннадцатый год подряд, открыли скрипучую дверь справа от куска дерева «школа №1» и побрели по знакомым коридорам. Вот и их класс. На двери красовалась лакированная табличка с надписью «кабинет № 15, русский язык и литература». Возле кабинета и у подоконника стояли ребята из параллели с цветами и уже вымученными лицами, уставшие от ежегодных сборов.       По странной причине сердце Паши предательски ёкнуло, по рукам и спине пробежала холодная мелкая дрожь. Он не заметил этого, списав на внезапный сквозняк. Личадеев открыл дверь, пропуская Сашу. В классе сидели некоторые их одноклассники, а за кафедрой стояла классная руководительница — Ольга Александровна, миловидная полная женщина невысокого роста шестидесяти лет, довольно энергичная для своего возраста. Часто её сравнивали с танком из-за манеры разговора и характера. Вот Алина, первая умница и отличница класса, идёт на золотую медаль, но это все цацки и бессмыслица. Паша пробежал глазами по лицам, в поисках того самого новенького.       Его взгляд остановился на последней парте первого ряда, а именно на смуглом лице с аккуратными усами и дерзким, каким-то шлюшьим взглядом. «Ого, тоже серьга», — Паша мысленно заценил часть образа. Карие, почти чёрные глубокие глаза, длинные музыкальные пальцы, отстукивавшие по парте мелодичный ритм, утончённые черты лица, застывшие в удивлении, приправленные изогнутой правой бровью, изучавшей вошедших. Всё это буквально затягивало в омут блядского взгляда. Паша не мог сосредоточиться на объекте, его голова предательски кружилась. Личадеев совершенно не понимал, что с ним происходит. Через пару секунд его окончательно скосило на плечо Кикира. Саша еле успел удержать друга, чтобы он не распластался на полу. — Паш, Паша! Ты чего? — Кикир безуспешно похлопывал друга по щекам. Личадееву было трудно разобрать остальные слова. С его губ сорвалось судорожное подобие вдоха. Парень схватился за грудь, впиваясь в рубашку острыми пальцами, как утопающий за соломинку, будто это его истинное спасение. Он погружался в пол всё глубже и глубже. Ноги буквально плавились как масло на жаре, окончательно скашивая парня. Паше казалось, что он с высоты ударился о плотную толщу воды, разрезая телом поглощающую темноту. В голове будто тянулась карамель. Личадеев не чувствовал, как Анисимов остервенело трясёт его за плечи, пытаясь привести в сознание. Голова запрокинулась назад, шляпа прошелестела под ноги Саше, а волосы, почувствовав свободу, рассыпались по лицу Паши. Со стороны он был похож на внезапно вырубившегося робота. Парень не видел, как новичок взволнованно подорвался с места.