Возгорание

Поколдуй-поколдуй!

      — И тогда появился принц и спас всех! Они стали жить в мире, а после принцесса вышла за него замуж, и у них было много-много детей.       — Почему каждый раз всех спасает принц, Анна? Разве их не может спасти, например, дракон?       — Драконы всегда злые, Эльза! Им не достаются принцессы, и им не поют песен, и их никто не любит.       — Может поэтому они и злые?       Росчерки алого касаются мягкими бликами безупречно высокого потолка, доставая огненными лепестками до прозрачного хрусталя люстры, и темная ночь оживает упавшим на землю закатом-рассветом, жарким цветком разрастаясь в по-зимнему холодной комнате, клубком лент вырисовывая дрожащими штрихами красные всполохи.       И Эльза думает, что это совсем не напоминает кровь, хотя бордовые потёки мутными прядями стекают со стен – а только тепло и свет, возможно каминный, среди родительских рук и мягкой шерсти звериных шкурок; или даже кострища в холодном лесу, с покалыванием в согретых пальцах и дымчатых лент, — и когда созданные воображением звери пляшут жаром по огромному залу, огонь совсем не напоминает ей боль, не сейчас.       Только когда кончики рыжих волос, в растрёпанной от беспокойного сна косе, с хрустом сворачиваются, обожжённые вспыхнувшим пламенем, и Анна кричит, прижимая ладонь к щеке, шарахаясь в стороную от слепящего глаза золотисто-красного оленя, подошедшего в завораживающем танце слишком близко.       И о крови Эльзе напоминает широкий взмах бугристого ожога на нежной кожице, под слоем охлаждающей мази из лекарственных трав, и она рыдает, моля высшие силы забрать её проклятье, слишком отчаянно для ребёнка, и она шепчет прерывисто, что желала бы владеть чем угодно, или даже не владеть ничем вовсе, только бы не оставлять всюду боль, не давать огню разрушать всё с людскими криками и треском дерева – лишь тогда огонь напоминает ей о страхе.       За дверью полыхает пожар, пожирает со вкусом единственный стул посреди комнаты, и из распахнутых окон черными нитями падает дым, растворяясь в небе за секунду до того, как его успевает кто-то увидеть, — вокруг восковых запястьев рыжими косами путаются огненные росчерки, и Эльза прячет проклятие в гладкую ткань перчаток, и крошечные фигурки огненных принцев и принцесс рассыпаются пеплом, вместе со всеми воспоминаниями, ведь огонь заменить невозможно.       И только бурым прикосновением в пол лица горит вечное напоминание, слишком злое и болезненное, неправильно и несимметрично закрытое мягкой копной волос, — и в глазах голубых, точно собственное отражение, по ту сторону – пелена мутная, из недосказанности и предательства, из трусливого бегства и опасности, из крови и огня.       В замке королевства закрываются двери и горят стены.

Позволь войти...

      — Если я не справлюсь, папа, если я не смогу?       — Ты сможешь, милая моя. Сожми кулак. Видишь, магии больше нет.       — Неправда. Она всё ещё здесь.       — Так и будет. Но о ней знаешь только ты. Спрячь её, и не раскрывай ладони.       Вновь детскими слезами встречая широкие отцовские ладони и поцелуи в висок на ночь, когда маленькая Эльза сама рассказывала себе сказки, выравнивая испуганное воспламенённой простынью дыхание, и обволакиваясь в тихий шёпот матери, утешающий и согревающий иначе, по-доброму, не как колдовской огонь – проклятый, больной и изувеченный, отраженный всей сутью на щеке её младшей сестры, уродующий и пугающий, если о нём думать.       И Эльза плачет, сто раз обещая себе уйти прочь из уязвимого замка, снять наконец-то засовы на металлической двери, она проглатывает эмоции, вместе с тканью перчаток – держи спину ровнее, голову выше, ты ведь королева, не показывай никому своих эмоций, запрись, закрой, спрячь, утаи, и забудь.       Руки исчезают, с шепотом в бессонных ночах, смазываются, растворяясь, и только след на детской коже горит вечным напоминанием, и перчатки всё грубее, толще, безобразнее, и огонь злее, болезненнее, сломанный и разбитый, адское пламя, — и только чёрные волны поглощают родной корабль, утаскивая на дно, уносят с собой покой и надежду, и Эльза с силой припечатывает горящей ладонью запястье, с отчаяньем не чувствуя боли, и она почти не помнит как это опасно, и как много крови это даёт, оставляя пепел и крики.       А лицо Анны тоже исчезает, оставив после себя только ожог, с бугристой кожей и бурыми росчерками, и в кошмарах её он больше и ужаснее, чем на самом деле, и последний вздох родителей отражается от закутанных в траур стен.       Глаза у Анны наверняка такие же огромные, наивные и любопытные, с отражением забытых игр с огненными зверями и принцами – драконы там всегда были настоящими, — и всё это сменяется живым и кукольным, спрятав и закрыв, и Эльза выдыхает спокойно, находя детское отражение своей сестры в закопченный стёклах – та проявляется там иногда призраком воспоминаний, вместе с мёртвыми теперь родителями, и мягкими руками, в лечебной мази, и лицо Анны всегда стоит только левой стороной, потому что справа шрам в пол щеки.       И Эльза вновь кусает кулаки сквозь перчатки, пересчитывая сколько дней прошло, и смогла ли сгладится её ошибка на нежном лице, ведь ожог тот она видела так давно, что почти и не помнит его цвета, формы и размера – только сколько боли в нём было.       Королевство надевает траур и плачет кровью на стёклах.

Скажи, чего ты так боишься?

— Неужели ты не скучала за жизнью, Эльза? — Скучала. — Тогда почему ты не хочешь чтобы так было всегда? — Помнишь, что драконов никто не любит?       Дерево хрустит со всхлипами, звонкой трелью проломленных балок осыпается вглубь почерневших помещений, и на лакированных поверхностях расцветают драконьи чешуйки пепла, размазывая слёзы вместе с кровью по людскими рукам и ногам, и появляются там же алые всполохи, точно зеркальное отражение ожога на лице Анны, большие и маленькие, взмахи боли.       И белым саваном в дымовых кольцах скользит между домов смерть, томная и горькая, с треском и хрипом, обнажает своё скуластое лицо перед другими, обожжёнными, — клубни прогорклой копоти вылетают с кашлем из распахнутых в агонии ртов, и вопли живых, и огонь облизывает со вкусом податливое дерево, ломается Эренделл – звучит проклятая песня его королеве.       Мир полудикий и едва живой трётся рыбьим плавниками о босые ноги, выжигая клеймом продолговатый знак смерти, в аккурат по всей ступне, угольной пылью и сгоревшим домом – слово ворочается на языке неправильно, незнакомыми людьми мелькая под веками, и вонзая обжигающий ветер в спину, и Эльза наконец-то понимает, что всегда чувствовала боль от огня, и ей больше не нужно напоминать себе, что его нужно бояться.       Она уходит, почти забывает, прячет в который раз, только теперь не от тех, кто вокруг, а лишь от себя, — и шрам на лице Анны совсем небольшой, незаметный под затейливой причёской, и у неё есть тот принц южных островов, и с портретов родители не глядят с надеждой и поддержкой, вырывая что-то так и не созревшее в груди, когда рука без перчатки касается злым кострищем бального зала – и Эльза думает что всё хорошо, и тогда умоляет себя не оглядываться.       Только вот дым проникает жгучими, беззубыми пастями чудовищ, прогорклым осадком падая на протянутые ковшиком ладони – там он больше не горит, ему сильнее некуда, он уже уничтожен, и это единственное, что не умирает в её руках, — и тогда Эльза опускает глаза вниз, от кровавого рассвета влево, и ей кажется, что это просто солнце упало на землю, перепутав верх и низ, отражаясь в солёной глади моря, пока она не понимает, что горит её дом, а то, что она желала принять за обычный ветер – на самом деле крики умирающих людей.       И тогда пламя впервые обжигает её, только не снаружи, а изнутри, впиваясь алыми когтями в алое сердце, и кровь раскалёнными языками брызгает вокруг мертвого замка её магии – тогда засовы падают, только поздно слишком.       Королевство тонет в огне и падает пеплом на погубившие его руки.       И прахом становится всё живое.

Какими силами ты остановишь меня, Анна?

      Мёртвые ведь не восстают из пепла.