Один раз не пидорас

Они своей уютной импрокомпанией заваливаются в уютный бар, где куча чужих неуютных людей. Антон ёжится. И Антону своевременно наливают для согрева, только какого хуя это должно помочь, если даже дымящийся пердак не помогает. Так что он зря надежду не лелеет, но бултыхающийся вискарик на дне стакана гипнотизирует, это однозначно лучше, чем просто обычный выстрел в висок, по эффекту: во-первых, он любит свою жизнь, даже если она порой скатывается в какое-то уебанство, а во-вторых, голову занять всё равно чем-то надо — и лучше это будет алкогольный дурман, чем пуля. Занять чем-то другим свои глаза он даже не рассчитывает — не, не, не, бесполезно, дохлый номер — и тоскливо подумывает, как уговорить Стаса позвать в «Контакты» Элджея и спиздить у него под шумок его расчудесные линзы, может, хотя бы они решат проблему, из-за которой у Антона не получается даже моргать. Если бы он был таким внимательным в школе, в университете, то здесь бы, разумеется, не сидел — добился бы красного аттестата, диплома, продавленного кем-то до него кресла и зарплаты в районе пятидесяти тысяч в месяц. И, возможно, счастлив бы был даже больше, потому что то, что происходит сейчас, настоящее пиздоблядство, которое обязательно нужно запить. А потом запить запиваемое, и так по кругу, пока стошнит не от картинки перед глазами, а по физиологическим причинам. Арсений жопой крутит, то к одной бабе подблядывает, то к другой — и Антону кажется, что его любимый и единственный стоматолог (нельзя доверять в таком деле хуй пойми кому) в скором времени начнёт икру есть столовой ложкой: он зубы так сильно сводит, что они как минимум покрошиться должны до самых дёсен. Но нет, они куда крепче, чем сам Антон, и нервы его, этим поганцем испорченные. Поганец свои яйца не первой свежести к тёлочкам подкатывает, а кому-то кажется, что он уже готов переходить к следующей стадии, раз зубы целы: откусывать причинное место, не боясь несварения — жевать, блять, не обязательно. А начиналось всё весьма тривиально. Серёжа считает, что у них сексуальное напряжение. Арсений в этот раз не далеко уходит от него в развитии, — не подумайте плохо, но даже такая голова иногда может перегреться. Паша давно думает, что они ебутся и его наёбывают своими брачными играми дам\не дам. А про Диму вспоминать совсем уж тоскливо, так можно полбара в себя всосать, а потом бежать на танцпол за изысканной добавкой, но туда ему путь закрыт, Антон открещивается двумя пытками сразу. Да даже Ира как-то нервно смотрит, и у неё делается уж слишком сложное лицо, и выглядит это до неприличия забавно. И только сам Антон держит хвост пистолетом исключительно в направлении своей девушки. Вот только гомоебли по его душу не хватает, а ведь именно дотуда этот старый ловелас достанет, ему только волю дай. Кстати, Паше Антон бы с удовольствием уступил своё место, только шоу-бизнес ему не настолько совесть отбил, осталось в человеке ещё что-то хорошее, доброе, светлое. То, что он видел, как Ляйсан задирает ноги и вполне имеет все шансы зарядить ему в нос, тут совершенно ни при чём. Антон даже не до конца осознаёт, в какой момент запретный — им самим же — плод становится настолько сладким. Возможно, в тот, когда он нервно пытался выёбываться в лифте, но Арсений иррационально был выше на две головы, спокойнее. Замкнутое пространство, хули, этот-то пидорас с ситуации кайф ловил, а его, Антона, как суку последнюю пидорасило. Растрепать и так дыбом стоящие волосы, затем, психанув, пригладить, засунуть руки в карманы широких штанов, сжать кулаки и где-то внутри выдохнуть, — и вот тогда уже можно говорить, напуская на себя беззаботно-похуистичный тон, будто это его ебет меньше, чем суровая жизнь граждан-товарищей. Не, нихуя. — Даже если я узнаю, что у тебя самый красивый член на планете, мы всё равно не трахнемся, — голову поворачивает, уверенный, весь из себя, и поэтому внутри явно чего-то не хватает. Причём чего-то весьма конкретного. — А знаешь почему? — Почему? — Потому что я не люблю члены! Антон губы в улыбке растягивает, и чувствует себя заранее отомщенным за поруганную девичью честь. И Арсению бы сейчас заткнуться, губы поджать, но это ведь Арсений. Такие типы даже в гробу рот не закрывают, отмачивая каламбуры про то, как знатно его замочили. Антон, кажется, уже готов это устроить и похороны организовать тоже, а следом и своё светлое будущее безо всяких вырви глаз неоновых дополнений. — Только не говори, что свой ты уже отрезал, — языком театрально цокает, актёришка хуев, и глазами за глаза цепляется. — Ты в отпуск в прошлый раз, кажется, в Тай летал, да? Не в Тай, сука, не в Тай. Зато из лифта он вылетал однозначно быстрее самолета, берущего разгон. Благо хватает вежливости, скрипя зубами и сердцем, прошипеть коронное «мудак ты, Сеня, как есть мудак». Там просто к нужному этажу они ещё только подъезжали, открывающиеся дверцы опять же — нужно было чем-то занять эфир. Это и становится началом конца, точкой невозврата и бог знает чем ещё. Антону начинают сниться члены. Красивые, сука, члены. И больше всего он себя хуесосит за то, что такими их считает, что вообще разбирается в каких-то хуях помимо матерных, а хвалит уже за то, что мастерски сдерживает в себе желание завалиться вместе с Поповым в сортир и глянуть, какой у него. Понятно, что он раньше видел, но тогда не было никакого желания лицезреть, разглядывать и навскидку прикидывать, сколько там, а теперь вот приперло, но пока не поперло. Потому что если Арсений считает, что между ними есть место сексуальному напряжению, это ещё не значит, что он захочет его снимать. Желательно молча, потому что ни одной тупой шутки Антон просто не выдержит, его моментально разорвет пополам, и ебать уже будет нечего. Но кто знает, Антошка вот, например, его хуй не видел, может, бесконечность для него как раз подходящий чехол. Арсений же ебанутенький. И скрытный. Антон одновременно хочет в его голову залезть и вместе с тем ссыт, что его засосет навсегда, и он потом таким же станет, а этого уже не перенесут ни друзья, ни вся грешная планетка в целом. Тем более страшно узнать, что там насчёт него в этом удивительном мирке вертится. Кое-кто может и не хотеть решать их общую проблему, вдруг это то, что помогает держать себя в тонусе — флирт, охота, ажиотаж — как раз то, что нужно настоящему мужику, хоть и пидору, а потом это бац и внезапно закончится. Не факт, что следующий орешек окажется таким же крепким. На самом деле Антон нихуя не крепкий — на нём одежда как скорлупа трескается прям на ходу, пока он по направлению очередной ебанины успешно движется. Теперь он на Арсения реагирует. На всё. Абсолютно, блять, на всё. А ведь ничего нового и особенного не происходит, — всё как всегда, а Антон обтекает в противную лужу и по-латентному ущемляется. По латентно какому, даже вслух произносить — срам. Зачем ему броня, если в одних трусах комфортнее? Антон со временем смиряется с «этим». Какие-то ярлыки клеить на себя всё ещё страшно, несмотря на то, что он, взрослый мужик, по идее с любым клеем их потом отдерёт, не расплачется. Просто проблема в том, что он не хочет отдирать, и если уж присобачивать, то ровно, качественно и навсегда. И нет, это не еврейские корни, на ремонт для семейного гнездышка потратиться можно не раз, тут ведь речь про другое — душевное. С души просто так не отскребешь, это же не стенка, которую можно почистить и следов никаких не останется. Чтобы сделать этот шаг, нужно быть уверенным. А чтобы быть уверенным, нужно сделать и попробовать. Замкнутый ебучий круг, который Антон на себе вертит аки страдалица, чтобы под мужиком потом красивуще лежать. Фу, блять. Ну, это даже звучит отвратительно, а он походу по природе своей говноед, годы на федеральном канале ни для кого не проходят бесследно. Взять хотя бы Стаса, совсем пропащий ведь человек, куда ни плюнь да разотри, чтоб блестело, а Антону всего-то захотелось под мужика лечь — тут снова сплюнуть надо — кого сейчас этим удивишь, в его среде наоборот скоро трушные гетеросексуалы останутся чем-то вроде костей в музее, а на кости, как известно, никто не бросается. Под кости — совсем другое дело, да, Антош? Он мычит себе в стакан что-то бессвязное, когда Серёня треплет его по плечу: нет, никуда не пойду; да, отъебись; пожалуйста — спасибо. А сам от поповской жопы взгляд оторвать не может. Вот не зря он Попов, только ударение, сука, не правильное. Он бёдрами двигает хаотично, а Антон уже в своей дурной башке в деталях и красках дорисовывает, что будет, если прямо так и в него, только в самом начале аккуратно, а в конце так, чтобы выл, и коленки дрожали, ну, а в середине… в середине можно так, как есть, зря, что ли человек и его фантазия так стараются. Скорее всего прав был Серёня, выйти ему надо, может и положение тогда изменится — смотря какое, смотря какое, Шастун — а что тут: шум, гам, тела беснующиеся, не удивительно, что его мирок ёбу даёт и на сто восемьдесят градусов переворачивается, а на языке теперь всякие неприличные предложения вертятся, спецом адаптированные под некоторых. Какой мужик такие, собственно, и предложения — с ним по красоте надо, с душой и приличиями. Например, «Арсений, а не желаете ли вы меня неистово отъебать?» — глазами от удивления хлопательно, а значит, эффект достигнут — можно за ручку и в кровать. В чем проблема? Подошел, уверенно взял за руку и сказал «пора исполнять супружеский долг, Сенька», а потом получил по роже, потому что: а) кольца на пальце не имеется, какой уж там штамп в паспорте в их стране, а Арсений же не какой-нибудь там обоссанный юрист, чтоб начинать, что без бумажки ты какашка и сделка твоя такая же, то бишь долга никакого в природе нет; б) Арсений мог просто шутить, пидорская тема как никогда актуальна, а он модник уровня Джиджи Хадид, ноги, кстати, будут даже попизже; в) он, сука, не Сеня; сука — да, но не Сеня. Антон прикладывается лбом о барную стойку. Так выглядит безысходность. А ещё он понимает, что безысходность выглядит красиво, когда морщит нос, потому что дым от сигареты летит прямо на него. Но Антону похуй, он полирует алкоголь никотином и ожидает такси уже в двойном экземпляре. Как вариант, одно для себя, а второе для своих печалей, надо же иногда выдыхать и как-то оправдывать то, что нажрался как скотина, тоже надо. — После сегодняшнего я смело могу устраивать оргии. Антон смотрит на него туповато и хмурится, соображая так же, как и работая лицом. Это же логично. У искренних людей, что в голове, то и на морде, анализировать и сомневаться не надо. Им бы местами поменяться, если честно, Арсений бы щёлкал его как орешки, но Антон уже в мелкую мелкую скорлупу перед ним — мы помним, а ещё любим, скорбим. — У меня благодаря тебе теперь на две дырки в жопе больше. — А ты не обольщайся, — Антон фыркает и дым выдыхает в качестве обороны: Арсений морщится, а, значит, не подойдёт. — Она тощая, и столько мужиков разом рядом с ней вряд ли поместится. — То ли дело твоя. — А на неё никто не смотрит, — Антон руки в стороны разводит, мол, извиняй, братан, я ей вилять эстетично не умею, и в пидорстве пока лишь фан-сервисными набегами. — Я в безопасности. — Я смотрю. — А я иногда сомневаюсь, что ты человек и что ты реально существуешь. Природа бы все силы отдала на такой шедеврик. Так что я в безопасности, напоминаю. Настолько, что безо всяких «пока-пока, любовь моя», ценный груз, название которого икает весь вечер, в такси усаживает и прикрывает глаза, ненавидя эту блядскую хуйню. Блядскую хуйню, монастырём в одном месте откликающуюся. // Антон заявляется к нему через неделю — чёлка взмыленная, а по взгляду понятно, что трусы надеть он забыл специально. — Чаю? Башкой отрицательно мотает. — Кофе? Снова нет. — Потанцуем? Взгляд вспыхивает, и сразу на лбу мыслительный процесс проявляется: добровольно проёбанные трусы жалко — такому долбоёбу давать себе дороже. — И чего ты тогда хочешь, Антон? — Он это «Антон» так голосом выделяет, что хочется удавить, как минимум язык, чтобы обойтись меньшей кровью, а с остальным Арсением можно и чё поинтереснее замутить. Имечко, понятное дело, вставляет исключительно официоза ради, чтобы потом козырнуть, что это не какие-то барабашки и тараканы добро дали, а он собственной персоной. Зря, они же ещё не ебались, чтобы это добро и к нему перешло — перескочило, бля, в процессе — так что Антон вполне себе в своём уме. — Тебя. Дальше всё идёт куда проще. Антон себе это мудрёнее представлял, типа, ну хуй знает, может, у Арсения язык какой-то не такой, а слюна ядовитая. Хотя кого он обманывает, чистый яд ведь: он тут упивается, а потом упадёт к его ногам, и делай, что хочешь. Правда, это статья, но кого и когда это волновало. Арсений его сначала к себе тянет и целует, а потом только понимает, что надо бы куртку с гостя снять, обувь и принять его как следует, а то Антон тут послушным бревном стоит и не особо шевелится, а чего торопиться, у них вся жизнь впереди, если жопа выдержит. Кто бы так о нервах своих переживал, ага. Это ведь первое, что надо рядом с Арсением беречь. Жопа — это даже не так обидно. Мужик он хороший, богатый, успешный, тут любая мамка дала бы добро, поэтому Антон сейчас как раз в процессе. Куртку с него снимает Арсений, а кроссы он скидывает сам кое-как. Без помощи рук, а это значит, что приходится одним на другой наступить, в душе исходясь на говно и надеясь, что Арсений только в приколясиках дед, и ебля с ним будет стоить заляпанных дорогущих кроссовок. Потому что от губ отрываться не получается. Ничего ему не надо — ни подышать, ни облизнуться, ни сглотнуть нормально, ни подумать без этой пиявки, выжимающей из него в себя все соки. Антону в моменте хорошо, пока его обсасывают как конфетку и шарят руками под кофтой. Руки у него не как у девочки — возможно, Антону в этом плане просто именно такие девочки попадались — лапает так лапает, гад, а ему только и остаётся выгибаться и ластиться, вспоминая всё тех же многострадальных девочек. Да и самому хочется — приятно это, заводит на фоне того, как не вовремя очко делает жим-жим и в целом ссыкотно становится. Он, как решился на это всё, не помнит, как дошёл — не в смысле до жизни такой — тем более. Поэтому Арсений, крепко прижимающийся и ловко справляющийся языком во рту, действует на него умиротворяюще. Но только в нужных областях кукухи, они всё-таки ебаться собираются. Ну так, на минуточку. А потом его тащат куда-то, не вынимая язык изо рта. Кто-то язык из жопы не вынимает, когда что-то делает, а тут так — у них с этим ещё всё по красоте, оказывается: подумаешь, все косяки спинами соберут, лиха беда начало. Спиной он действительно один раз прикладывается, отвыкший от такого адреналина. У них с Ирой всё куда проще, страсть поутихла уже давно, и сейчас мысль потрахаться закрадывается только тогда, когда они оба уже лежат в постели, да и то в большинстве случаев из ста ему дико лень со всем этим возиться. Стареет. А сейчас ничего, с дикой прытью Арсения на кровать толкает и сам сверху усаживается, не пытаясь как-то сразу собой накрыть и снова устроить обмен слюнями. Ведет себе ласково руками по груди, футболку комкая, и задумчиво прикусывая губу. — Знаешь, мне твой хуй снился, — заявляет с какой-то детской непосредственностью, решая, что раз уж они решились на этот шаг, то и секретов между ними быть не должно. Антон не помнит, но такие сновидения явно сыграли свою роль в принятии решения жизни и смерти, ебли или не ебли. — И ты решил пройти тест «Насколько ты Ванга»? — Арсений нарочито удивлённую мордашку строит, но лучше уж пусть шутки шутит, чем всерьёз за поступившую информацию цепляется. Серьёзные разговоры нарастанию возбуждения не способствуют, то ли дело подъёбки: и для души, и для тела красота. — Ну, а хули, переметнусь на полставки в другой проект, кроссы угандошенные поменяю, — времени даром не теряет, стягивает с Арсения футболку, которую мять было так кайфово, но мять самого Арсения совершенно другое дело. Антон ещё толком не пробовал, но уже в восторге, честное пионерское. Стоп, пионерам такое нельзя, да и вымерли они уже, так что просто честное что-нибудь там, Антон в душе не ебёт, у него в голове один этот пидор и слишком маленькое пространство для мысли. И он его уже на разговор тратит. С себя худос стягивает, только когда пиздеть перестает: либо всё так удачно совпадает по времени, либо о качестве звука заботится, что вряд ли, учитывая его похуизм. — Если бы ты начал с «вдруг «Импровизацию» закроют…» я бы тебе по жопе дал. — А я на такое не кинкую, — заявляет безапелляционно и смотрит как на дурачка какого, нашёлся, бля, шлёпатель. Три вершка от горшка, а всё туда же. — И на что же ты тогда кинкуешь? — На тебя, очевидно. Иначе бы меня здесь не было, — произносит то, что и так на поверхности плавает аки гавно, и глаза округляет, когда они неожиданно позицию меняют, и он уже на нагретом и тёпленьком оказывается, а этот тип пристраивается сверху. Точнее взглядом всего сначала облизывает, а потом уже укладывается как влитой. У Антона сердце замирает. А мозг всё равно выдаёт шутливое «наконец-то», потому что он уже видите ли заскучал и собирался поинтересоваться, не собираются ли тут что-нибудь делать с его стояком, который уже в штаны упирается — и хорошо хоть спорт, а не джинсы, а то кто-то бы тут взвыл. Много ли ему надо для того стояка, — Антон бы утверждал, что пары уточнений «с кем», но не верьте Антону, Антон пиздит. Он и глазом моргнуть не успевает, как оказывается в одних трусах. Не май месяц ведь, чтобы реально без них на почти свиданку прийти. Не верьте геям: они не только ебут всё время, как в тех фанфиках, но и наёбывают только так, не глядя. Страшные однако люди. Но потом на нём и трусов не остаётся — это ведь не бабские, которые просто сдвинуть можно, мало ли кому как нравится — в этих слишком много лишней ткани. А ничего лишнего между ними быть не должно. Арсений его взглядом всего облизывает, а Антон под ним — и под взглядом тоже — теряется, а поэтому быковать начинает, дабы ощутить душевное равновесие. Нечего тут рассматривать, он не красотка какая-нибудь фигуристая. Для него вход в спортзал — это какие-то адские ворота, спасибо природе, что он в принципе ещё может в них войти, если его что-нибудь неудачно клюнет в жопу. То есть не всё так плохо, Арсению, судя по взгляду, очень даже нравится, правда озвучивать это он явно не собирается. Он, конечно, долбоёб, но не настолько же. Чувствует настроение Антона и соответствует, чтобы в немилость не попасть. — Эстет-хуевед, бля, — а Антону всё ссы в глаза — божья роса. Если его что-то смущает, он будет делать так, как сейчас, и не ебёт. Тем более его пока реально никто не ебёт, можно и попиздеть, что ещё делать действительно. — Если б я был педагогом, я преподавал бы именно хуеведение, — с задумчивым видом шепчет прямо в губы. Это должно быть возбуждающим, но из Антона вырывается смешок. Извините, профессиональное. — А ты был бы троечником, Антош. — Это ещё почему? — Тут главное скукситься, потому что это ведь основная проблема, а то, что на нём голом лежит относительно голый мужик — второстепенная. Всё именно так. — Ты слишком на пизду отвлекаешься. Вот ведь, блять, а. Антон ржать начинает, дёргаться и естественно членом об Арсения тереться, потому что личного пространства между ними нет и не будет никогда. Так что приходится удивлённо глаза округлить, когда его решают ртом заткнуть и правильно делают. Он успокаивается постепенно, хотя какие-то вопли периодически некоторое время вылетают, но его гладят, ласкают, и со временем становится уже не до каких-то там смехуёчков, он всего себя Арсению отдаёт и то же самое в ответ получает. Трётся уже осознанно, всем телом, руками обхватывает, ногами, но ими неловко, а вот пальцы хорошо по Арсению бегают, оглаживают позвонки, рёбра. Он даже не отказывает себе в удовольствии ими в волосы зарыться, перебирая короткие и густые пряди. Но особенно кайфово, оказывается, на затылок надавить и за губу куснуть, мстя за все свои страдания. То, что он сам в них по большей части виноват, в расчёт, разумеется, не берётся. Похуй. Он сейчас белое пальто наденет и прямо так пойдёт дефилировать, зря что ли Арсений его как восьмое чудо света разглядывал. В ответ на это откровенное блядство ничего не происходит, только звук невнятный вылетает и всё. Антон бы в расстроенных чувствах обязательно поджал губы, будь у него такая возможность, но её нет. И как оказывается, тут всего лишь усыпляли его бдительность, потому что Арсений тянется за смазкой, Антон ведь не тупой, понимает, но даже тогда хотя бы одну руку, но в волосах оставляет, только даже так это не то чтобы удобно. И почему-то больше не ссыкотно. Он расслабляется, ему с Арсением комфортно, да так, что он приглашающе раздвигает ноги, сгибая их в коленках, но морду в сторону практически отворачивает. Смотреть он пока не готов. Никто, слава богу, на этом и не настаивает. Арсений — Антон ориентируется по звукам — выдавливает смазку на пальцы, потому что щёлкает крышка от тюбика, потом явно растирает, Антон и сам так обычно делает, это же классика, а ещё он об этом читал, так что морду совсем приходится в подушку уткнуть и не светить её идиотским выражением. Этот придурок его в начале в каждую коленку целует — у него от этого поджимается живот, но если честно, вообще ёбается куда-то — а потом только подступается и явно выверенным движением обводит колечко мышц, — пидорасище конченое. Антон пытается расслабиться и всё равно как-то нервно сопит. Расслабишься тут как же, ага. Когда его растягивают палец за пальцем — нормально. Он не будет кривить душой, заявляя, что это хоть сколько-то приятно, но явно не больно, чтобы тут истерику поднимать. Или просто Арсений всё делает аккуратно и со знанием дела, или тут эффект хорошей смазки, этот пидор на таком бы точно экономить не стал, или у него просто жопа какая-то заранее приспособленная. Возможно, всё вместе, но ему реально нормально. Правда, если какого-то вау-эффекта не будет, то повторять он это не станет. «До» всё же было приятнее. Но когда Арсений проталкивает в него головку, а потом плавно входит до конца, Антон забывает, о чём он там пиздел, у него искры из глаз сыплются, а переоценка пидорских ценностей обратно к гетеросексуальным идёт с небывалой скоростью. А ещё появляется желание пиздить людей, хотя он вообще-то за мир во всем мире, а теперь ещё за каждый член в каждой вагине, потому что всё это какой-то болючий пиздец, и как он вообще может кому-то нравиться, блять. Арсений шепчет что-то успокаивающее, но Антону это не очень помогает, другое дело, когда мудаку приходит в голову его поцеловать, очевидно, так и надо справляться с бомблением некоторых персон, по-другому с ними разговаривать бесполезно. Они пальцы переплетают, гладят друг друга по костяшкам, потому что это на фоне жжения подгорающей жопы охуеть как кайфово чувствуется. Носами друг о друга трутся. Арсений ему мягко улыбается, и Антон не сдерживается — улыбается в ответ и снова целоваться лезет. Потому что ему хорошо, даже если больно, и это не мазохизм, а суровая пидорская реальность. Тем более фокус можно слегка так сместить и получить возможность растекаться в лужу под Арсением. В конце концов этим мало кто может похвастаться, а Антошка теперь может это добавить в копилку личных достижений, а затем убрать на полку повыше, чтоб свинья случайно ни обо что не разбилась. А хорошо всё равно становится, когда Арсений шепчет, что влюблён, и когда член попадает по простате — и то, и другое радует примерно одинаково.