Странно

      — Орочимару-сама, это странно…       Ты опускаешь глаза, смотришь то ли мне на грудь, то ли в пол. Щеки розовеют едва заметно на твоей бледной коже, и синяки под глазами виднеются чётче. Когда ты в последний раз нормально ел? А спал?       Ты думаешь про отдых вообще?       После миссии ты — весь пыльный, с грязью на щеке, засохшей кровью на одежде и необработанными ранами, ушибами, ссадинами, совсем мальчишка будто — приходишь ко мне в комнату и отчитываешься. Отчеканиваешь основную информацию, дополнительная написана твоим аккуратным почерком на свитке.       Когда ты успел?       Кланяешься мне, чуть ли не челом бьешься об пол, поправляешь очки и следуешь моему ленивому жесту, мол, иди. Через ничтожное количество времени возвращаешься с подносом. Конечно, таблетки, как я мог забыть. Ненавижу их пить. Но ты мягко улыбаешься, дрожишь — боишься, да?  — и протягиваешь мне стакан воды. Осматриваю тебя с головы до колен. Чистый, расчесанный и поверхностно здоровый. Неужели ты делаешь всё так быстро?       Когда успеваешь?       Морщусь, выпивая горькое лекарство, а ты уже стоишь с тарелкой чего-то горячего и приятно пахнущего. Аккуратно забираешь грязную посуду, что оставил я с утра на тумбе, и снова уходишь. Дверь моей комнаты, когда ты не на миссии, открывается раз двести точно. Хотя… я не считал. Может, ночью ты тоже приходишь ко мне. Я не чувствую. В последнее время сплю на удивление спокойно.       Документы стопкой падают на стол, ты тяжело вздыхаешь и расслабляешь хвост, собирая свои серебристые на свету волосы в косу. Раскладываешь бумаги в две стопки, постоянно облизывая пересохшие губы. Смотрю на тебя почти завороженно, но с привычным холодом в глазах. Красивый. Такой утонченный и хрупкий.       Как ты умудряешься столько работать?       В очках отражается мой змеиный взгляд, когда ты замечаешь заинтересованность на моем лице. Ухмыляешься — прячешь улыбку — и, подходя к кровати, забираешь чашу. Уходишь, приходишь — всё за считанные секунды. Я даже сообразить не успеваю, что тебя нет в комнате, ведь запах медикаментов и трав всё ещё витает вокруг, сгущайся около меня будто. В тысячный раз поправляешь очки, спрашиваешь, всё ли хорошо и нужна ли помощь? Голос твой слегка дрожит — нервничаешь. Я качаю головой отрицательно, но ничего не говорю. Ты иногда так забавно реагируешь, когда я называю тебя по имени. Сейчас тебе надо сосредоточиться на работе. Отворачиваюсь и закрываю глаза — наш безмолвный диалог исчерпал себя. А ещё не могу смотреть на твоё лицо. Отчего так неприятно тянет в груди.       Я болен?       Несколько часов пролетают незаметно, а для меня проходят годы — под сердцем так же тяжело, без изменений. В надежде избавиться от этого, я кашляю. Ты подрываешься сразу, словно и не был погружён в работу. Только и делал, что прислушивался к каждому моему вздоху. Подбегаешь ко мне, бесцеремонно касаешься спины и нежно берёшь за руку. Ты обеспокоен, дышишь тяжело, взволнованно. «Со мной всё в порядке». Ты отшатываешься от меня молниеносно, краснеешь, отворачиваешься, поправляешь очки и мелко подрагиваешь.       Может, болен тут не я?       Таблетки — во рту снова горько. Руки горят от мази и твоих тонких пальцев, разминающих аккуратно негнущиеся суставы. Твои зрачки расширенны, коса растрепалась, а очки съехали. Выглядишь по-домашнему, хотя обычно донельзя прилизан. Мило. Ты так удивительно расслаблен рядом со мной. Ты, кланяясь, уходишь снова, теперь уже в свою комнату, потому что я слышу, как где-то дальше по коридору хлопает деревянная дверь. Сядешь ли ты дальше работать или пойдёшь спать — вот вопрос?       Я решаю не спать — мне интересно узнать ответ.       Ты тихий, но не настолько, чтобы мой чуткий слух, даже сквозь дрёму, не уловил шуршание одежды и редкое дыхание. Подходишь к столу и берёшь стул, морщишься, когда падает кисть — ночью звуки громче — и смотришь на меня: проснулся, нет? Дышу ровно и спокойно — притворяюсь, ты с облегчением смахиваешь волосы со лба (о, неужели, ты их распустил? Хочу посмотреть.), садишься рядом и берёшь мою руку в свою. Твои пальцы такие тёплые и знакомые, они пульсируют, будто ты вырываешься из своего тела. Я слышу, как бешено бьется твоё сердце. Стучит по рёбрам оглушительно, играет свою мелодию-колыбельную. Мне так спокойно проваливаться в сонную темноту.       Может, так билось мое сердце? Странно.       На утро твоей платиновой макушки нет рядом, дыхания не слышно, кроме моего, стул стоит на месте, будто и не трогали. Только травяной запах сообщает о твоём присутствии здесь недавно.       Когда ты ушёл?       Завтрак, таблетки. Карие глаза смотрят на меня устало, мешки стали заметнее и кожа бледнее. Вывод напрашивался сам собой: спать ты и не собирался. Однако твоя форма и волосы как всегда с иголочки. Такой прилизанный. Аж тошнит. Ты пихаешь в меня таблетки, я сопротивляюсь, но на что я способен, когда ты так улыбаешься. Верно, я бессилен. Ты удовлетворенно вздыхаешь и поправляешь очки: «в два часа подам обед, какие-то поручения?» Я только прошу чаю и говорю, чтобы ты шёл заниматься своими делами. Киваешь, едва в силах поднять голову обратно — я уверен, что она невероятно тяжёлая. Чай ты приносишь, но вместе с ним на тарелке рядом данго. Видно, не покупное.       Да что это такое? Мне непонятно. Раздражает. Что ты делаешь?       Садишься за стол и снова документы. Горы документов. Целых две горы. А у меня вновь есть время подумать обо всём. Ты клюёшь носом, однако упорно растираешь под очками до красноты глаза, глотаешь какой-то бодрящий напиток из сильно пахнущих трав, обжигаешь глотку, но продолжаешь работать. Малейший шорох — твоя голова подрывается вверх и проницательный взгляд сверлит меня, удостоверяется, что всё в порядке, и я всего лишь устраивался поудобнее или откусывал данго (улыбка тогда озаряет твоё лицо). Ты отчего-то чувствуешь, как в моей чашке заканчивается чай, и исправно носишь его.       Кажется, ты называешь это заботой.       Забота — такая странная, непонятная мне вещь. Забота — такое странное слово. Я не знаю, что такое забота, но ты откуда-то знаешь и готов отдавать мне её безвозмездно. И это тоже весьма странно. Тот поцелуй, что ты осмелился подарить мне спящему в вечно холодный лоб, такой же странный. То, что ты работаешь рядом со мной, ешь рядом со мной (наконец-то делаешь это чаще), спишь рядом со мной, находишься рядом со мной — не менее странно. Ты так радовался, когда мои руки пришли в норму, а потом свалился без сил. Благо, выходить тебя мне не составило труда — я же сеннин. Ты почти не спал, ходил на миссии, едва ли ел больше обычного, замерзал, калечил себя — и всё ради меня и для меня. Такого сильного, страшного, жестокого меня. Эти тонкие шершавые от постоянного труда руки делали для меня многое, а я не мог им отплатить, тебе отплатить — я попросту не знаю как. Но ты и этому меня научил. Так кто же теперь из нас сенсей?       Что для тебя теперь странно, Кабуто?       То, что я держу тебя за талию, близко к себе, смотрю на тебя и искренне улыбаюсь, переполненный желанием поцеловать тебя снова? То, что мы танцуем, хотя оба делаем это чертовски неловко и неумело? То, что музыка уже закончилась, и никто не рвётся её перемотать? То, что мы теперь любим? Или то, что простыни нашей кровати в одном месте нагреваются из-за стоящей на подносе тарелки с супом, который я тебе сделал?       Что странно для тебя теперь, Кабуто… солнце? Для меня — уже ничего. Мы оба странные, оба не понятые, оба не такие… Главное, что мы оба… — Это не странно, Кабуто, вовсе нет.