Причины нашей ненависти

      Годы знакомства шли им на пользу и Бьякуран уверенно смотрит в чужое лицо, упрямо разглядывает синий и красный глаза, сощуренные злостно, с неприязнью в нормальном зрачке. Бьякуран улыбается и стирает кровь с уголка рта. Мукуро выглядит не лучше: потрепан, в ссадинах, подтёках крови. «Кровь ему не к лицу», — заключил про себя Джессо. Тонкие длинные пальцы с кольцом Маре тянутся к острому лицу иллюзиониста, легким движением смазывая кровь с щеки. — Пошел ты к черту, Джессо, — прикрыв веки, Рокудо вздыхает, вновь наполняя легкие воздухом и роняет на пол свое крутое оружие. — Нам с тобой только к нему и дорога, — легкая улыбка трогает бледные губы альбиноса и он отходит от приятеля, пряча потрепанные дракой белые крылья. С Мукуро они знакомы множество лет и миров, и в этой главной параллели они не раз сражались бок-о-бок, прикрывая спины друг друга. Но о дружбе речи не шло, просто всегда находился кто-то хуже, которому желание разбить морду пересиливало личные трения. В этот раз они подрались исключительно друг с другом. Потому что Бьякуран осмелился назвать Рокудо слабаком. Не за хилое тело и скупые навыки бойца, нет. За неоправданно крутой нрав, за которым пряталась горсть обиды на мир. И Джессо его презирал за это нежелание прозреть и оглянуться вокруг. — А чем мы с тобой отличаемся? — вдогонку бросил глава Мельфиоре. — Ты сволочь всем улыбаешься, а под лицом твоим что? Презрение ко всем и всему? Одна фальшь и только. Тебе плевать на всех, только и жил ради себя, желая поработить целый мир. Какие прекрасные цели, — Мукуро обернулся, рот искривлен призрением. А только ли? Бьякуран ухмыляется, высокомерно, ядовито. О, как же он его заебал. Думает всё о нём знает? Да он в сборе информации нарыл на него не больше, чем сам Бьякуран позволил. Рывком поставив на ножки опрокинутый диван, Джессо падает на него. — Выпить есть что, праведник? — А не охренел ли ты часом, паскуда? — Мукуро почти улыбнулся, наблюдая за «гостем». Скинул с себя уже подранный плащ и сплюнул кровь под ноги. — Дома напьешься. — Оя, гостеприимство на уровне. Тащи выпивку, я знаю, у тебя полно. Поболтаем, а то всё с тенью боремся десяток лет, не надоело? Мукуро устал, Мукуро вымотался и морально и физически. Выпить хотелось и правда, а с кем если не с человеком, с которым они уже подрались? Теперь и поговорить можно. Почему нет? Джессо не ошибся, верно подметив, что алкоголь в доме Рокудо водился, и в приличных количествах. Сказывалось и воспитание Франа, которое кого угодно склонит к бутылке, и дружба с боссом Варии, который выпить был не дурак и даже в пьяных порывах доставал драгоценный виски из закромов, вручая иллюзионисту. Конечно же не просто так, а за помощь с Франом, к примеру. Бутылка бурбона с лязгом опускается на журнальный столик, ногой придвинутый ближе к дивану. — Бокалов не будет, ты разбил шкаф с ними, — иллюзионист махнул рукой в сторону разбитого шкафчика, который напоминал теперь груду осколков и дерева. Бьякуран рассмеялся, говоря «бей посуду, я плачу» и пообещал выслать чек за разнесенное жилище. — Хотя в целом это ты меня в шкаф и кинул, — ухмыльнувшись, Бьякуран хватает бутылку, сморщив нос от пойла, не его напиток, и сделав первый глоток, почувствовал как защипало разбитую губу и протянул бутылку Рокудо. Мукуро без слов принимает выпивку, сжимая разбитые в кровь руки на стеклянном горлышке. У Джессо костяшки не лучше: в крови, пыли, осколках. А даже не морщится, только брезгливо кривит рот, достает пару осколков из ладони и тут же заживляет раны. «Хилер чертов», — завистливо подметил Мукуро. — Думаешь у тебя есть право себя жалеть столько лет? Или оправдание перед самим собой, за совершенное? О чем ты думаешь, когда закрываешь глаза и видишь лица убитых? Что этот мир сделал тебя жестоким, а ты мог быть не таким? — Рокудо слушал замерев от возмущения, но Бьякуран говорил с горечью в голосе, словно бы о себе. — Не подумай, я не обвиняю тебя в этом, — в примирительно жесте выставив ладони перед собой, Джессо продолжил: — Но ты правда считаешь, что ты мог быть добрее? Это удобная отговорка от себя, считать, что ты лучше, чем есть на самом деле. — Ты ничего не знаешь и знать не можешь. Ни ты, ни я не узнаем, мог ли бы я быть добрее не делай из меня оружие с самого детства. У меня была цель, но некому было объяснить, что я иду к ней не верно. Я пытался хоть малую часть перекрыть верными решениями, да хоть в помощи против тебя. Сделанного не вернуть, но я не считаю себя единственно виноватым во всём, что произошло. У тебя же была нормальная жизнь, школа, институт, друзья, а потом ты выбрал стать тем, кем в итоге стал. Ты не можешь говорить мне о воле и слабостях. Мукуро хотел было продолжить, раздирая горло новым глотком крепкого напитка, уже распаляясь в высказываниях, отчаянно веря в свою правоту, но Бьякуран его перебил: — Надо мной тоже опыты ставили, в том же возрасте, что и на тебе. Ты даже знаешь того, кто это делал, — красноречиво сверкнув сиренью глаз, Бьякуран поудобнее расположился на диване, закатывая до локтя рукава черной рубашки. Мукуро нахмурился, судорожно пытаясь вспомнить, мог ли он видеть Бьякурана в лаборатории. — Оя, вижу тяжело вспомнить. Не волнуйся, с тобой мы не пересекались, я находился в другом месте, папочка позаботился. Эдриан Джессо, его звали, один из главных врачей семьи Эстранео, — Бьякуран улыбнулся, наблюдая расширившиеся глаза собеседника. — Не знал ведь, да? Никто не знал. Спасибо, что убил его, кстати, — мужчина почти благодарно кивнул иллюзионисту. — Моя семья, не клан, а именно родители, никого из вас, Вонголят, не интересовали, а зря. Мукуро хотел было возразить, что он себя к Вонголе не причисляет, но было не уместно. — И что? Захотел всему миру отомстить, за то, что папочка тебе крылья приделал? Ку-фу-фу. Бьякуран с улыбкой покачал головой. — Вовсе нет. Я понимал, что отец тронулся, когда умерла моя мать. И в целом ожидал, что пострадаю в первую очередь. Кстати, тебя хоть интересовал вопрос, почему именно меня выбрали кольца Маре? Они передавались строго потомкам Сепиры, той самой, первой Аркобалено Неба. Мукуро кивнул, он, возможно, единственный, кто ясно, как день божий, видел некую деталь — кольца выбирают наследника согласно крови и силам. И очевидно, что Бьякуран был связан родством с Джиглио Неро. Но это никого не занимало особо, значение этому могла бы придать разве что только Юни, Бьякуран ведь, выходит, ее родственник. — Оя, Мукуро-кун, я в тебе не ошибся, ты действительно с логическими цепочками дружишь больше, чем твои собратья по оружию, — откинув голову на спинку дивана, Бьякуран хрипло рассмеялся, и приняв прежнее положение забрал бутылку из рук иллюзиониста, отхлебнув терпкого напитка. — Я знал, что у Арии была сестра, догадывался, что она могла быть твоей матерью, ку-фу-фу, — зыркнув на собеседника алым глазом, Мукуро победно ухмыльнулся, поняв, что не прогадал. — Верно. Лукреция Джиглио Неро. Слабая хрупкая девушка, которой не передались силы матери, в отличии от младшей сестры, зато досталось проклятие, оказалось оно падает на весь род, вне зависимости от того, стал ли ты хранителем пустышки. Она отошла от дел и пыталась жить нормально, встретила моего отца, родила и он любил ее, безумно. По-настоящему безумно. А я был неплохим дополнением к любимой женщине. А потом она просто умерла. Словно по щелчку. Легла спать и не проснулась, — Джессо не был мрачен, хотя и ощущалось, что к матери воспоминания питал теплые, потому ворошить было неприятно. Губы сжаты в тонкую полоску и стеклянный взгляд направлен в никуда. Рокудо никогда не видел на его лице что-то помимо яда и фальши, словно впервые за многие годы этот парень снял панцирь, но уязвимым от этого не стал. — И какое это имеет отношение к твоим наполеоновским планам по захвату мира? — Мукуро спросил почти осторожно, было интересно, однако он не понимал смысл внезапного порыва откровения. — А ты не знал, Рокудо? За действиями каждого тирана стоит горсть детских драм, — усмехнувшись, Джессо протянул иллюзионисту бутылку. — За каждым психопатом стоит семья или детство. Тебе ли не знать, — красноречиво взглянув на Мукуро, Бьякуран вновь вернул взгляд в стену напротив. — Но мы отличаемся, ты верно подмечаешь это. Ты хотел снести к черту все жизни, за одну поломанную — свою, а я хотел просто жить. Ни мести, ни мирового господства, ни чего-то ещё. Просто мне дали силу и карт-бланш распоряжаться как вздумается. И почему нет? Мной не двигала детская обида, ненависть и жажда наживы. Только желание оставить после себя напоминания, потому что я умирал и чувствовал это каждой клеточкой тела. Всё было бессмысленным. До поры. — Умирал? — Мукуро взглянул непонимающе, поморщившись от горького напитка, застрявшего в горле. — Да, только и всего, — улыбнувшись, Бьякуран пожал плечами. — После всех лет в лаборатории под скальпелем собственного отца, я не желал мести, только выбраться и прожить нормальную жизнь, чтобы не вспоминать об этих днях с ним. Забить те образы другими и никогда не вспоминать. Думал у меня целая вечность и всё впереди. Я, как и большинство нормальных людей, не хотел умирать, тем более не пожив. А потом случилось то, чего я не очень то и хотел — силы заглядывать в другие миры. Так я и узнал, что умру довольно рано, в одном из миров, меня в это всё же посвятили. К слову есть кучи параллелей, где время идет не одновременно с нашим, вот такой небольшой парадокс. И всюду, где годы опережали наш мир хотя бы на пару лет, я был мертв. В двадцать пять, так ничего и не достигнув. Это стало проблемой, потому что подломило меня эмоционально. — Эти кольца... Они ведь подчиняют себе волю хранителя, если он ослаб, — Мукуро внезапно нахмурился, вспоминая Энму, с этим парнем в прошлом произошло тоже самое. Из-за неустойчивого эмоционального состояния кольцо подчинило его своей воле и превратило в чудовище. Иллюзионист красноречиво молчал, собирая пазл в голове. Это не было чем-то непреодолимо важным, ведь всё уже в прошлом. А выходит Бьякуран был своего рода жертвой, ещё одним сведенным с ума хранителем. Рокудо словно водой окатили, все эти годы он неверно представлял человека перед собой, теперь понять его стало несколько легче. Нет. Он не проникся к нему сиюминутно, не оправдал как мученика за содеянное, пусть и не в этом мире, но по крайней мере разглядел в парне человека. Настоящего, живого и с чувствами, который, несмотря на подаренную мощь, был так же слаб и печален. Одинок. — Вот почему ты собирал три-ни-сетте, — прикрыв глаза, Мукуро усмехнулся. Всё было до смешного просто. С битвы прошло десять лет, а причины всплывают сейчас, за бутылкой бурбона, в разбитом дракой доме иллюзиониста. Подумать только, до чего нелепо. — Ты хотел чтобы Кавахиро вышел из тени, ты и с Вендичи сотрудничал, верно ведь? Иначе что ещё ты мог им пообещать за Госта. Ты ведь и не расстроился, когда Тсуна победил, я видел как ты умирал. Твою улыбку. Только вот всё провалилось. — Ты умен, Мукуро, — повернувшись к собеседнику и одарив того искренней улыбкой, продолжил: — Но не прав. Всё получилось как надо. Тсуна должен был победить, стать сильнее и помочь мне разрушить проклятие Аркобалено, и я знал, что это обнулит все провальные попытки, где мир всё же рухнул. Мукуро был почти восхищен, рассмеявшись, он даже похлопал. Альбинос действительно гений, если даже собственное сумасшествие предугадал. Паскуда не меньшая, конечно, характер никуда не делся, но целей своих, однако же достиг. Просто никто и не понимал даже, что двигало этим человеком. Бьякуран Джессо — удивительный. — Браво, а ты и правда меня удивил, ку-фу-фу. Ты знал о войне радуги, выходит. Бьякуран кивает, покорно принимая полупустую бутылку из чужих рук. — Так вот, Рокудо-кун, милый. Мы конечно разные. Ты мечтал о мире в крови, а я просто о том, чтобы жить в мире, нормальном, обычном. Быть кем-то, жить с кем-то. Я мечтал не о том, как в итоге вышло. Я не поддавался обиде и злости, хоть и моё детство прошло в роли лабораторной крысы. Ты называл меня холодной сволочью? А сам-то? Да, ну досталось тебе, и тоже по принципу предков, только по воли больных уродов, а не судьбы, — кивнул Бьякуран и продолжил, жестом, не позволяя Мукуро перебить себя. — Только идиот бы не заметил, что ты потомок Спейда, не говоря уже о том, что он жил до наших дней и мог быть даже твоим родным отцом. Потому-то ты и был им выбран. Потому тебя выбрали Эстранео. Ты выбрался, да, даже прихватил с собой выживших. Но вот тебя находит человек, который искренне хотел тебе помочь, и что ты сделал? Убил его же руками всех, кого он любил? А бесчувственная скотина здесь я? — усмехнувшись, Джессо сделал новый глоток, наблюдая за реакцией Мукуро. Надо отдать должное — иллюзионист держал себя в руках. Хотя и промелькнула угроза в глазах, воспоминания о Ланчии не были из любимых у Рокудо. — Все мы совершали ошибки, — прикрыв глаза, Мукуро улыбнулся и запрокинул голову на спинку дивана. — Но я был мал, кроме жажды ненависти не способен был понять хоть что-то. Потому я и не понимал тебя, ты ведь уже был взрослым, и размах твой был покруче моего. Согласись, пара смертей или весь мир — разница весома. — Ты мыслишь утилитарно, — всплеснув руками, Бьякуран едва ли не опрокинул бурбон, который он мысленно окрестил худшим. — Смерть даже одного — трагедия. И мы с тобой два урода, хоть сам Иисус бы спустился с небес и простил бы нам все наши грехи, мы бы так и остались парой мразей умытых в крови. Остается жить с этим, не прикрываясь, не лицемеря и без оправданий своего нытья. Не важно, что двигало мной и тобой, глупо ворошить это. Надеюсь мы всё выяснили? Мукуро поджал губы. Джессо был до страшного прав, и в глубине души Рокудо давно пришел к этому, ещё со времен стычки с Деймоном Спейдом. Тогда же он решил, что идти тропой обиды и мести — хреновый путь. Чудовищем быть не улыбалось. — Ты видел меня в других мирах? Хоть раз, — неожиданный вопрос застиг Джессо врасплох. Бьякуран не спешил с ответом, отошел к окну и открыл его настежь, впуская свежий воздух в душную гостиную. О да, была пара-тройка миров, где он встречал Мукуро. Один был так похож на их, настоящий, мир. — Да, и в некоторых мы неплохо ладили. В остальных мне не было проку искать тебя намеренно и узнавать судьбу, зачем? Мукуро облизнул сухие губы, очарованно наблюдая за открывшимся в новом свете старым приятелем. Дело даже не в истории, а в нем самом. Бьякуран не просто рассказал пару фактов, он показал себя. Что скрывается за этим сладким голосом, красноречивыми фразами и фальшивыми улыбками. Это подкупает лучше всяких натужных речей и намеренных попыток очаровать. Бьякуран же повернулся к иллюзионисту, опираясь о подоконник позади себя. Мукуро он считал исключительно прекрасным, хотя и дружбу водить с этим человеком он не хотел. Больно смотреть на его красоту, и видеть каким подлецом тебя считают, но от того губы трогает улыбка, снисходительно-нежная. Мукуро вызывает ворох эмоций в душе хранителя Маре, будоражит сознание, как личностью, выделяя себя среди прочих, так и дополняя внешностью. Бьякуран питал слабость к необычной красоте. К необычным судьбам. — Знаешь, никак не могу понять, чего хочу больше — трахнуть тебя, чтобы из горла кроме стонов ни одного слова вылиться не смогло, или придушить за непростительное узколобие, при таком неплохом складе ума, — Бьякуран рассмеялся звонко, запуская пятерню в белые волосы, исподлобья наблюдая хитрую, полупьяную улыбку. Его разноцветные глаза смотрят в самую душу, цепкий взгляд словно проникает под рёбра, сжимая сердце в тиски. Они молча сверлят друг друга взглядами, и Джессо уверен — думают об одном. Мукуро первым сокращает дистанцию, подходя к Бьякурану вплотную, сгребает в кулак черную ткань на груди Джессо и резко накрывает чужие уста своими. Бьякуран осторожно сминает припухлые губы, пробуя на вкус эти касания, чувствует встречный интерес, а после и влажный язык скользнувший в приоткрытый рот. Рокудо сам целует его, лаская, кусая, углубляясь в процесс. Оба разве что подумали, что это стоило сделать давно. Всё это. Драка, разговор, поцелуй. Иногда всё решает банальная искренность и своевременность. — Это не алкоголь, Мукуро-кун, — прошептал Бьякуран, напоследок поцеловав иллюзиониста в уголок губ. — Знаю. Я думал об этом и раньше, ку-фу-фу. И никогда не отрицал, что ты самый привлекательный из подлецов. Мукуро резким движением, с силой, отталкивает от себя Джессо, так, что беловолосая макушка гулко ударяется об окно. В разноцветных глазах замелькал пожар. Никуда не девается страсть, и Рокудо нравится Бьякурану ещё больше так. Бьякуран опрокидывает иллюзиониста на пол, сжимая иссиня черные пряди в руке, до боли оттягивая, запрокидывая голову и открывая доступ к шее. Рокудо должен быть чувствительным к боли, но как бы не так и Джессо видит это, радуясь такому не хрупкому телу. Укус был почти до крови, сметая все маски с лица Мукуро. Короткий вскрик и вопреки этому — тело выгнулось на встречу, но Рокудо не мазохист, нет. Джессо увлечён им, целует шею, проводит по ней языком, руками оглаживая тело, деля грубость с нежностью. Рокудо вплетает пальцы в светлые волосы, жестко притянув неожиданного любовника к себе, целует нежно и пошло, даря ласки человеку, которого, уверял сам себя, презирал. Бьякурана влекло к Мукуро каждой клеточкой тела, но мозг упрямо трубил, что они не сойдутся, пока крайней мере если не попытаются друг друга узнать. Было и нечто общее: каждый из них подсознательно знал, что понять их в целом мире не сможет никто, кроме друг друга. Всё же у них достаточно общего, достаточно для того, чтобы или возненавидеть, или любить. Джессо закусывает губу, с возбужденным восторгом раздевая иллюзиониста, который не желает оставаться в стороне, но уступает главенство боссу Мельфиоре, и только отзывается на полученные ласки. Бьякуран хмурится, видя на прекрасном теле ссадины, полученные его же, Джессо, стараниями. Кольцо Маре загорается и под каждым легким поглаживаем затягиваются и исчезают раны. Мукуро удивленно выдохнул, встретившись взглядом с Бьякураном. — Зачем? — Рокудо говорит тихо, словно сомневаясь в правильности озвученного. — Это не те следы, которые я хочу оставлять на тебе, — он произнёс их так просто, словно это очевидная истина, а Мукуро оторопел от искренней улыбки на длинных губах. Кажется он тонет. Нормальные люди называют такие ощущения влюбленностью, и Мукуро бы поспорил. Разве можно ведь влюбиться за пару минут? Но кажется он бы соврал, речь не о времени, а о признание в себе этого чувства. Мукуро позволяет себе быть искренним, внезапное доверие трогает губы улыбкой. Конечно, они ведь так давно знакомы и если бы хотели взаправду — давно бы стерли друг друга с лица Земли. Нечего бояться, они уже были врагами. Бьякуран с неожиданным трепетом касается чужой улыбки, отмечая, что подобной не видел ни разу на его лице и это так дорого, что он непременно должен запомнить каждую деталь. Он не удивлен видя искренность на лице Рокудо, он знал, что всё что было «до» — маски, но знать, что они слетели для него, Бьякурана, было слишком интимно, и безоговорочно стоило того, чтобы никогда не забыть. — Я мог бы любить тебя, вечность открывать твою душу по новой и делать счастливым, ведь я могу. Пойму тебя и не предам, — Бьякуран шептал почти пьяно, носом ведя по мягкой щеке Мукуро и слушая его сбившиеся откровенностью дыхание. Вся их отчаянная ненависть, вражда и не понимание — вот что за всем крылось. Или родилось только что? На резонансе, на всё плохом, обернувшись хорошим? Разве это важно? Это есть. Теперь есть. — Мне больше нечего терять, и я готов обрести тебя, — Мукуро улыбнулся, оглаживая пальцами тату под прекрасно-сиреневым глазом. — Я не боюсь чувствовать. Чем бы это не было, я не сломаюсь. Бьякуран считал это достойным уважения, не врать себе и не сбегать, не боятся быть разбитым, за то, что имел счастье любить. Каждый платит за любовь, ничего если пока она обманчиво-бескорыстна, рано или поздно она возьмёт свое, дав боль, вместо счастья. Но оно того стоит и бояться или ожидать конца — глупо. Холодные руки Мукуро изучающе скользят по груди под рубашкой, это ново для него, касаться кого-то вот так, и приятно ощущать как бьется чужое сердце. Тягуче нежные касания сменяются более привычно-развязными ласками, и поглаживания спускаются ниже, к пряжке ремня. Бьякуран выдыхает рвано, наслаждаясь прикосновениями, распаляясь сильнее от контраста невинно-нежных и пылких уверенных касаний внизу живота. Такая любовь и должна быть, в его понимании, другой бы не принял. И на счастье — Мукуро явно разделял его мнение. Разделял его желание. Теплые ладони скользящие по плоти друг друга, без какой либо пошлости, глядя друг другу в глаза, впитывая стоны. — Ты всегда был мне близок, — Мукуро шепчет в истоме, прогибаясь в спине, но не отводя взгляда, облизывает вмиг пересохшие губы, жадно принимая чужую любовь. Вот так просто, взять и позволить чувствам сменить друг друга, и это не казалось неправильно. Неправильным было иметь стены, которые не давали сквозь них прорости тому, что сейчас происходит. Теперь не было оправданий, чтобы ненавидеть и избегать. Бьякуран сводит светлые брови на переносице, закусывает губу, сдавленно застонав от тягучих ласк и срывается, раздевает иллюзиониста до конца, позволяя стянуть одежду и с себя. Мукуро с готовностью разводит под ним ноги в нетерпении вскидывая бедра навстречу, желая чувствовать острее и глубже. Джессо проникает в его тело пальцами, внимательно наблюдая за любовником, даря ему наслаждение в перемешку с болью. Мукуро мечется под ним, стараясь скрыть отголоски боли на собственном лице, сдавленные стоны выдают. Бьякуран смотрит на отрываясь, изучает все открытые перед ним грани личности, и находит трогательным то, как Рокудо старается скрыть свой дискомфорт, но не прячет эти чувства за другими, а отводит взгляд. Холодный пол не лучшее ложе, пусть и для нахлынувшей страсти, потому Рокудо приподнимается на локтях, встречаясь взглядом с чужим фиалковым, неожиданно громко стонет, едва не падая обратно на спину, и просит перейти хотя бы на диван. Бьякуран прижимает Мукуро сильнее к себе и заставляет обвить ногами торс, Джессо поднимается вместе с ним и почти грубо бросает на диван, встречая озорство в разноцветных глазах. — Иди ко мне, — темно-синие, словно сама ночь, волосы, разметались под ним, а хитрая и соблазнительная улыбка не сходила с красивых искусанных губ. У Джессо едва не перехватывает дыхание, словно он только об этом и мечтал, но не знал, не признавался себе. Не видя смысла медлить, Бьякуран резко нависает над Мукуро, жадными поцелуями покрывая его губы. Рокудо притягивает его ближе к себе, вжимаясь в бедра блондина своими, позволяя твердой горячей плоти скользнуть меж ягодиц. — Джессо... — томный вздох и сдавленный вскрик, при проникновении. Мукуро не отводит взгляд, выстанывает имя любовника и зарывается пальцами в пушистые мягкие волосы снежного цвета. Бьякуран сжимает пальцы на бедрах Мукуро порывисто двигаясь в его теле, пока руки иллюзиониста блуждают по спине, проходясь ногтями и с силой раздирая кожу, задевая шрамы от крыльев. Джессо опьянен им, его голосом, телом. Мукуро казалось мало и как бы сильно они не вжимались друг в друга телами — хотелось сильнее. Хотелось так, словно бы это константа и никак по другому быть не могло. Рокудо был отчаянно хорош под Бьякураном, извивался, стонал, целовал его, был и есть так податлив, отдаваясь и забирая в ответ. Бьякуран вел носом вдоль его шеи, цепляя губами тонкую кожу, ведя вдоль горячей плоти, сбивчиво шептал, как с ним хорошо и это не должно кончаться. Но Мукуро не выдерживает, изливаясь в чужую ладонь, простонав так громко, сокрушаясь в экстазе и судорожно сжимая в себе плоть Джессо, который, пару фрикций спустя, кончает глубоко внутрь, простонав его имя так интимно и красиво, что по телу пробегают мурашки. После первого раза останавливаться не хотелось, и они продолжили, но уже в спальне. Мукуро в постели был исключительно прекрасен: влажные губы, покрасневшие щеки, расфокусированный взгляд и распущенные волосы. Бьякуран без устали покрывал его тело поцелуями, оставляя на бледной коже россыпь своих отметин. Рокудо поступал так же, лаская каждый открытый участок кожи Бьякурана. Мукуро позволял себе улыбаться устало и беззастенчиво довольно, не строя из себя кого-то, каким его видят другие. Это свобода, которой так не хватало. Бьякуран же говорит, что теперь можно любить и будет это не вопреки, а как надо. Ему бы хотелось заполнить собой все его мысли, стереть все прошлые и единолично обосноваться в мыслях и памяти, а Мукуро смеется, заглядывая в сиреневые глаза и без стыда признаёт, как же они красивы. Красивы для него одного. — Мы решились в лучшее для нас время, — Джессо переплетал свои пальцы с чужими и сонно улыбался Мукуро. — Раньше я не был к тебе готов, — кивнув, иллюзионист доверительно жался к теплому боку мужчины. — А теперь хочу чтобы мир ограничился нами двумя. Они больше не смогут выдумывать для себя преграды, остается только наслаждаться моментом, любить и не загадывать, что будет дальше.