не счесть моих ликов, не счесть воплощений

и в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа.

По чернильному горизонту брызгами рассыпались сверкающие созвездия. Его пальцы невесомо скользят по ним, проводя одному лишь ему известные линии в студёном ночном воздухе, покуда не доходят до путеводной, где их ожидает чужая ладонь — тёплая, всегда горячечная, как и её обладатель. Их пальцы переплетаются и ладони мягко опадают обратно на прохладный осенний грунт, скрываясь в пожухлой траве. — Не хочу прожить ни одной жизни без тебя, — тихо шепчет его личная путеводная, заглядывая в глаза. Клаус смотрит на него, чувствуя, как это мгновение растворяется во времени, ощущаясь, как сама вечность. Он мягко улыбается своей щербатой задорной улыбкой и тянет его к себе на траву, шепча в ответ: — Не волнуйся. Я буду любить тебя вечно, чего бы мне это ни стоило. — Клянёшься? Ягер ощущает на себе пронзительный взгляд голубых глаз, по чистоте сравнимых лишь с летним лазурным небом, и с твёрдой уверенностью в голосе отвечает: — Клянусь перед самой Вселенной, любовь моя. И улыбка его, радостная и солнечная, расцвела на зацелованных губах, что были слаще любого райского фрукта. Слаще — и ранимей. Будто яркий огонёк зажжённой в тёмной ночи свечки, юноша, которого он полюбил всем своим существом, сгорает на его глазах — быстро, неукоснительно, бесповоротно. Поцелуи пусть и не становятся менее страстными, но начинают перебиваться ужасающим хрипом и кашлем, заставляющим до ломоты в спине сгибаться, до рвоты выкашливать из себя болезнь. Врачи внимательно осмотрят платок, окроплённый аляповатыми алыми пятнами, и сочувственно покачают головами. Ночные прогулки по замёрзшим улицам никогда не обходятся просто так. Как и игры со Вселенной.

***

Они встречаются вновь спустя несколько поколений. Клаус уже давно перестал стареть. Его лицо, казалось, осталось навечно запечатанным в холодной замкнутой гримасе — под стать душе, что окоченела после безвозвратной потери собственного солнца. И когда сквозь шумную толпу на русском причале он различает до боли знакомое гнездо пшеничных волос, Ягеру кажется, что он окончательно сошёл с ума, что он псих, сумасшедший, что наконец настигло его безумие, но… Но — он оборачивается. И видит. Видит, словно впервые. Видит глаза цвета грозового неба, впитывает в себя звук родного задиристого звонкого голоса, дерзость, скользящую в движениях, веющую опасностью. Словно заворожённый, шагает, ориентируясь лишь на вид узкой спины в огромной рубахе. Плывёт сквозь толпу, словно корабль к своему маяку, и холодное сердце внутри сжимается под натиском разгорающегося вновь светила. Он хватает его за тонкое запястье — и круг замыкается, на миг прерываясь и вновь пускаясь в пляс нового витка их истории. Прогулки под сенью могучих русских дубов в жаркие летние дни, бархатистый голос, ласкающий воображение словами со страниц пыльных старых книг — всё это отпечатывалось в памяти, навеки оставаясь в ней ярким, сказочным пятном. Все прошлые тревоги сами собой испаряются в мыслях, вытесненные жаром мозольных ладоней по коже, горячим дыханием на ухо. Невозможно было оторваться от него, такого чистого, светлого, и — наконец — живого. Ягер был мотыльком, летевшим на вновь загоревшийся свет, поворачивающимся слепо спиной ко всему остальному миру. Они казались ему вечными. Они казались незыблемыми. Два человека, нашедших друг друга сквозь множество десятков лет, не могли так просто затеряться друг для друга вновь. Это не было возможно. Ведь так?

***

Несмотря на расхожие мнения странников, встречающихся ему по жизни, Ягер никогда не был идиотом. На своём веку он повидал многое. Видел достаточно много, чтобы выработать отвращение ко всему окружающему, к той грязной реальности, которую они наблюдали перед собой каждый божий день — люди были ужасными существами в своей природе, безжалостно грызшими друг другу глотки за то, чтобы урвать себе лишний кусок — и потому он не был удивлён фактом разгоревшейся на горизонте войны. В конце концов, стычки меж государствами не были такой уж редкостью. Удивлён он был уже тогда, когда война вдребезги разрушила весь его хрупко восстановленный мир одним лёгким взмахом руки, отправив любимого человека на смерть. Ласковый перезвон такого родного и чистого голоса удалился, ведомый беспощадным зовом своего долга. Вокруг стремительно разгоралось кровожадное зарево войны, и за ним никак нельзя было разглядеть на той стороне его личное солнце. В их ушах стали греметь совсем разные языки. В этой жизни между ними всё было кончено. Народы слепо сходились в бессмысленной и кровавой бойне, не жалея ни мала, ни велика, жестоко и кровожадно вырезая целые поселения. Люди играли в этой войне марионеток, пусть каждый и считал себя героем. Вместо цветов на поля осыпались безликие трупы. И Ягеру впервые стало страшно. Мерзко. Больно. Его пустое сердце рвалось на части, не в силах развалиться и рассыпаться вконец, ведь даже смертельные раны на его теле заживали спустя время. Он был бессмертен. Он был проклят. По его венам застывшими ледниками переливалась горячая кровь. Внутри упрямо билось мёртвое сердце, окоченевшие руки крепко сжимали ружьё, а немеющее горло звучно разносило по округе лающие приказы. Шагнуть вперёд на стылую землю. впиться штыком ружья в горячую плоть. Досчитать до трёх — и повторить. В конечном счёте, если не оборачиваться, если бежать быстрее, если очень-очень сильно захотеть — получится не думать. Не замечать. Не будет мелькать перед взглядом бредовое виденье лазурного неба, навеки застывшего мутным стеклом.

***

На светских вечерах его грудь тяжелела от веса навалившегося — мимо вечно проходящий доставщик военной почты, удаляющаяся сгорбленная узкая спина с понурой пшеничной макушкой, фантомная боль нежной щеки под пальцами. Ворох металлических орденов, оттягивающий форму. В тёмном коридоре он принимает из рук информатора помятую жёлтую бумагу, непонятно как пережившую два года не самого бережного хранения. Внимательно всматривается в стёртые буквы чужого языка. Цифры на обороте гласят — тысяча девятьсот четырнадцатый год. Расплывающиеся перед глазами буквы ставят приговор: Мёртв. …И августовский ветер на щеках ощущается неожиданно холодно. Негнущиеся ноги вдруг удивительно уверенно несут его прочь. Перед глазами в грязном круговороте мелькают ночные огни, затапливая размытый отчаянием безумный взгляд. Он не помнит ничего. Он не помнит ничего из своего беспамятного бегства, будь то эта ночь или эти два года за плечами. Он больше не знает, куда он идёт. Больше не знает, кем является. Выпивка будто по волшебству оказывается в руках — хмель заставляет мир вокруг делать лишний оборот, дарует спасительные лёгкость и забвение. Затуманенный взгляд выхватывает из праздной толпы теперь уже чужого города до боли похожий силуэт. Ягер усиленно внушает себе, что не обознался. Грязная пошлая темнота умело подыгрывает ему в этой мерзкой лжи. За зажмуренными веками его встречает спасительный мрак, позволяющий в прохладе снятого случайного номера представить под собой того самого человека. Плевать, что не чувствуется родного запаха, плевать, что вместо этого вокруг смердит табаком и алкоголем, плевать, что грязные простыни не ощущаются так же мягко, как пряно пахнущий стог сена — на всё плевать. Чужие руки, гладящие спину, ощущаются как падение в бездну и Клаус льнёт к податливому жаркому телу, вжимается в него, пальцами перебирает рассыпчатые короткие пряди. Почти такие же. Открывает глаза. Всей ладонью скользит ниже, гладит доверчиво подставленную шею, как вдруг, глядя в глаза, рассеянно подмечает — голубые. Такие же, как у него. Эта мысль проходится по нему коротким замыканием, неотвратимо обрекающим его разум на капитуляцию скользящему по вискам кровожадному безумию. На хрупкой коже сжимается мёртвая хватка. Волосы паренька заметно светлее необходимого, а тональность, с которой хрипящие стоны долетают до ушей, слишком высокая, но — хмель кружит голову, и представить всё же можно. Смотреть в эти лазурные глаза, представлять на их месте другие. Наблюдать, как медленно в них угасает жизнь. И чувствовать, наконец чувствовать, как в груди с громким скрежетом что-то неотвратимо ломается. Тонкие хрупкие ладошки соскальзывают с крепко обхвативших шею рук и в крови одурманенным клубком безумных змей заплетается новая, страшная и неведомая в своей жестокости мысль, отдающая притворным облегчением: С бесконечной тьмой можно свыкнуться, если навеки потушить солнце.

***

Года сливаются в одну яркую сладкую патоку греха и падения. Он хочет выжечь из себя бесконечные десятки лет жизни, но вместо этого выжигает своими же руками образ, стоящий перед глазами во время роковой клятвы, давшей начало этому проклятому колесу Сансары. Ранее отвратительный ему, теперь этот мир кажется идеально пригодным для жизни. Ягер стирает своё имя из всех подручных источников, уничтожая себя в прошлом людского народа, и бродит по земле неприкаянным призраком. Наблюдает. Анализирует. Впитывает в себя всю грязь, а когда приходит пора смотреть в очередные голубые глаза — умело прячет гниль под гордой усмешкой и начинает плести очередные сети. Момента, когда мир снова окрашивается в копоть, грязь и кровь, Ягер, на этот раз, ждал, и с осклабившейся усмешкой принимал в руки оружие самой жестокой страны в этой войне. Он знал, что встретит его именно на противоположной стороне. Вместо тёплых старых романов руки теперь перебирают истёртые страницы книги, написанной убийцей для убийц. В изящные ладони падают всё новые и новые нити кукловода — битва за битвой, звание за званием. Ягер чувствует себя маленьким механизмом в большой системе — и ему нравится. Он меняет экипажи, словно дешёвые перчатки — ему уже давно плевать на чужие жизни. почти каждый его бой венчается успехом, каждая партия в импровизированных шахматах остаётся за ним. Клаус задумчиво перебирает нити людских судеб на своих пальцах и выборочно обрезает необходимые, упиваясь ощущениями. Ягер знает свою цель и смело шагает по головам ради её достижения. В конце концов, он собирался переиграть саму Вселенную — так что для него могут значить пешки? Для него мир замкнулся ещё тогда, в чистом поле, при взгляде на бесконечное полотно потухающих далёких светил. Каждый труд рано или поздно приносит свои плоды, и эта ситуация не оказалась исключением. В ненавистную страну ягер въезжает в звании гауптмана и со стаей цепных собак собственной выправки на коротком поводке. У него в подчинении целая рота — что может против него поставить один-единственный русский танкист? Клаус упрямо идёт к своей цели, разрушая город за городом, обрывая одну за другой жизни, собирал с мира дань в виде всех известных церкви смертных грехов. Взгляд его устремлён вперёд, как и всё его собачье естество — найти, найти, найти, уничтожить и разорвать, освободить наконец самого себя от больно впивающегося шипами в глотку ошейника, удавки, обвившейся вокруг шеи. Откусить с корнем руку, что держит другой конец тонкой красной нити. Русский мороз пробирает до костей, но ему всё равно. Он заправляется горчащим невкусным кофе и садится в танк, вновь занимая роль раззадоренного зверя, поймавшего след. Азарт погони согревает застывшее сердце, а вослед ему отмирают уже и подмёрзшие конечности. Времени раскисать нет — москва уже маячит на горизонте, блистая лучами горящей в войне цивилизации. На съезде с холма у него на подкорке тревожным маячком горят воспоминания о вчерашней неудавшейся погоне. Ягер снимает наушники с ушей, выдыхает в морозный воздух и застывает, прислушиваясь к малейшим звукам. …Которых неожиданно не доносится совсем, что совершенно несвойственно для тех, к кому ещё меньше суток назад на всех парах летела полевая кухня. Слух ловит резкий скрип в одном из домов. Ягер дёргается, как собака, на сторону звука — взгляд замыкается на чёрной точке калибра, выглядывающего из прогнивших досок маленького сарая. Внутренности опаляет адреналином. Хриплым лаем он брешет в рацию команды своей своре и с удовольствием наблюдает за тем, как они повинуются в ту же секунду, идеально исполняя все манёвры. Белое снежное полотно разрывается по швам от выстрелов орудий. В ушах неистово гремит отголосками лязгающей рвущейся брони двух псин впереди. Когда ягер разворачивается к стогу сена, стоящему на отшибе, он понимает, что заведомо проиграл — в своей бесконечной уверенности кукловода он всю свою бесконечную дрянную жизнь подражал лишь одному маэстро. Вот он — его личный менестрель войны, сила, сокрушающая непобедимую роту щелчком своих мозольных тёплых пальцев. Солнце дотронулось до земли, касанием своим окутывая всё в адское зарево смерти. Они кружатся по заснеженной деревне под стать снежинкам, которые снаружи нещадно вертит воем метелицы; маневрируют среди ярких всполохов ударов, словно снова танцуют в тишине его гостиной — ни запахов, ни звуков, только ощущение горячего тела рядом, досок под отстукивающим каблуком. И лишь течение кипящей крови набатом раздаётся в висках. Раз, два, три — поворот, удар, пробил. Выдох. Ягер смотрит на клубы дыма, вздымающиеся в льдистое русское небо, и шестым чувством, выработанным за бессмысленные века его существования, ощущает — вот оно, вот оно, вот оно — колесо Сансары дало новый оборот. Оборот, с хохотом заводящийся кручением всего секунду назад недвижимых гусениц по водянистому снегу. Он скалится и бросается за ним сквозь стальные трупы подбитых танков — плевать, в поручение ему почти сразу доставят новых. Сейчас перед глазами стоит лишь цвет чистой разливной лазури у зрачка. Он рычит на взбрыкнувшего от ранения члена экипажа и продолжает упорно не замечать мир вокруг, сосредоточившись на одной петляющей меж домов точке. Сейчас, в пылу мерцающего боя, он с точностью может предугадать каждое его движение. Ягер знает его всего без остатка — все его повадки уже давно отпечатались на подкорке зияющим цветастым пятном — знает, что звучный мальчишеский голос сейчас хрипит команды, надрывая и без того истерзанные криком связки, знает, что не сможет противостоять своему пылкому азарту, огонь которого опаляет грудину. Знает, что голубые глаза сейчас видны как никогда отчётливо, едва прикрытые сузившимся зрачком, не видящим перед собой ничего, кроме следующего манёвра, мелькающего на границе его гениального разума. У Ягера же за плечами мутной чернильной тенью мельтешит опыт проведённых в бесконечной жестокой войне десятилетий. Он — бессмертное, проклятое Вселенной существо — давно измазал всю свою душу в крови, и ему неведомы эмоции на пути к достижению своей грязной цели. Клаус изучил свою одержимость с прилежностью отпетого маньяка — и потому в ответ на гениальный манёвр мгновенно нашёл свою идеальную, смертельную ловушку. Танец двух сплетённых красной нитью существ затих вместе с последним криком погибающих железных машин. Лёжа на накрахмаленной лазаретной простыне, Ягер вспоминал ярко горящее пламя в гордых лазурных глазах — и не находил теперь в своей душе даже слабой искры довольства от возможности его угасания.

***

В нескончаемой череде грядущих дней он ласково вплетал в глубину своей души все когда-либо имевшиеся у него проблески чувств — и затем плотно заколотил их снаружи толстыми гнилыми досками, для пущей надёжности развесив сверху тысячи стальных замков. В голове оттого поразительно легко и свободно. Пусто. Атрофировавшаяся часть его существа позволила ему наконец примерить невиданную ранее роскошь — безразличие, и он наконец просто отдался течению веренице мелькающего пред глазами времени. Утром тысяча девятьсот сорок третьего года зеркало пересеклось с льдистым безжизненным взглядом напротив. Идеальная картина идеального солдата — пугающие уверенность и сила, скользящие в каждом движении, холодный цепкий взгляд и растянувшиеся по всей щеке ивовые ветви боевого шрама. Отражение, скривившись, плавным змеиным движением накинуло безупречно сидящую форму на своё продрогшее от невидимых мук тело, а следом за этим, развернувшись, растворилось в тягучем полумраке комнаты. Бесчисленные поляны таких знакомых когда-то ландшафтов мелькали перед невидящими глазами взметённым карнавалом. В машине терпко пахло дорогим качественным табаком и, почему-то, отчаянием — скрытым настолько тщательно, что даже его владелец забыл о том, что оно всё ещё клокочет внутри него тем забитым, загнанным внутрь, что прорывается только в тишине летних тёплых вечеров. Ягер медленно выдохнул из своих лёгких дым. Он не мог найти в своей душе ни малейшего отголоска волнения после прошедшей встречей с практически верхушкой той страны, на благо которой он служил — в его руках уже давно лежит ключ к каждой из доступных в этом маленьком тесном мирке высот. Подобные запальчивые амбиции, однако, уже давно стали чужды ему, бессмертному существу, имеющему всё время Вселенной и одновременно в нём же потерявшимся. Неудивительно, что танковые бои были единственной отдушиной, которую он смог найти в этом мире, увлечённом бесконечной кровавой игре в солдатики. Танк был зверем, а экипаж под его командованием — отдельными инструментами, при помощи которых этим зверем можно было управлять. Когда эти инструменты работают как единый отлаженный механизм — танк со временем начинал ощущаться собственной частью тела. Когда таких механизмов в его руках целая рота — играть становится только интереснее. Перед глазами уродливой громадиной разрасталось рыжее здание штаба. Перед ним расплывчатыми пятнами мелькали люди, маски на лицах которых отдавали в грудину зловонной патокой приторного лицемерия. Ягер привык к светским раутам, давно уже познал искусство самой незаметной лжи, но подобные мероприятия всё ещё неимоверно, до дрожи в ногах изматывали — он никогда не любил находиться в центре внимания, предпочитая этому самые тёмные углы — такие же мрачные, как и его каждодневное состояние. Тем не менее, он улыбался в ненавистную камеру, смотрел в лживые глаза нижестоящих солдат; невидящий холодный взгляд замыкался льдами Антарктики и любой, даже самый отважный собеседник, испуганно отходил от него назад. Клаус натягивал за себя маску за маской, а внутри себя как заведённый повторял священной мантрой произнесённую ранее фразу: Он — солдат. Ему не важны эмоции.

***

Для разрушения этих заветных слов хватает лишь одного взгляда на до боли знакомое лицо. Резко, без предупреждения срывает изнутри всё заколоченное, забитое внутрь. Оно вырывается на поверхность обезумевшей в своей слепой ярости лавиной — сносит, подминает, загребает под себя всё живое, все потаённые уголки его души, выливается наружу дрожащими пальцами и застывшей напряжённой позой. Со спины доносятся голоса — Ягер ничего не слышит за дико колотящимся в висках дробным стуком горячечной крови. Он поворачивается, открывает рот, готовясь произнести следующую фразу, и… он забыл. Он забыл. Он забыл его имя. Вспыхивает в груди страшное осознание, сковывает смертельным ужасом. Никогда до этого не ощущались так ярко последствия его безумия, как это происходит сейчас — сердце взбалмошно бьётся в груди, перед глазами совершенно пусто, изо рта вырывается лишь жалкой вопрос, крутящийся в мыслях испуганной птицей: кто это, кто это, кто это. Руки уже откровенно тряслись, когда Ягер с пустым взглядом выслушивал доклад рыжего секретаря — а затем вся эта дрожь вылилась в судорожные, жестокие приказы — привычка при стрессе раскидывать эти расчётливые обрубки слов сейчас оказалась как никогда кстати. Негнущиеся дребезжащие от волнения ноги сами несли его к нужной камере — Господи, камере, как они сквозь года смогли докатиться до такого — и он прикладывает все усилия, чтобы скрыть суматошное дыхание, рвущееся из груди. Дверь открывается с противным тягучим криком ржавых петель. Взору открывается сжавшаяся сломанная фигура, обмотанная в пропитанную кровью тряпку. В нос отчаянно било металлическим рвотным смрадом. Хлюпала под фирменными, начищенными до блеска сапогами накопившаяся на полу влага. Ни имени, ни звания, ни проблеска узнавания во взгляде. Единственное, что было сейчас для Клауса реально — два горящих пламенной ненавистью глаза, в которых мелькали пока ещё не потухшие всполохи характера, чудом выжившего в суровой войне. Дрожащая, сжавшаяся, скрывшаяся фигура напротив без этого пламенеющего взгляда была бы совсем неузнаваема после всего пережитого ужаса. От этого вида внутри Ягера рвались тонкие нити, боль растекалась в нём гранями острых проступающих под доступной взору тряпкой рёбер. Тело заключённого было сломлено и разбито — парень бы не дожил до следующего рассвета даже без приказа об уничтожении. Мысль эта проходится землетрясением в пальцах, трясущихся от попыток сдержаться от того, чтобы не прильнуть в защитном жесте к израненной коже. Дьявол, проявившийся из потаённого густого мрака его души, прошептал, что всё это — его вина. Поджавшееся болезненно колено, трясущееся от жутких мук продрогшее тело, дыхание, с сиплым мерзким хрипом выходящее из простуженных в концлагерной сырости лёгких — его, и больше ничья на этом свете, вина. Он так самонадеянно хотел убить его — и по итогу оказался настигнут собственной пулей, прямым попаданием ранен в прогнившее сердце. Ягер сжал зубы до выступивших на скулах желваках. Побелевшие поджатые губы стали произносить свою речь — о заключении, о побегах, о смертном приговоре — и о предлагаемом спасении. Он знал, в глазах, как в открытой книге, читал, каким будет его ответ — выплюнутой едким ядом ненавистной фразой. И, взводя предохранитель на очередную невинную жертву, Ягер убеждал себя — он знает, как будет лучше, знает, как поступить правильно. …Фамилия, свистящим шелестом русского ветра слетевшая с чужих истерзанных губ, оказалась самой сладкой патокой, стоящей каждого ужасного поступка, каждого греха на бессмертной душе. Уже позже, в ленивом спокойствии полумрака кабинета, она сама собой легла на позабывший её язык — мягко, с нежным бархатистым шелестом на выдохе — И-ву-щкин — сошла с тонких губ и растворилась в тишине комнаты. Вслед за ней из груди наконец улетучилась клокочущая десятилетиями злоба — то страшное и жестокое желание рвать и метать под нежными касаниями воспоминаний утихло  — и превратилось в невыносимую тоску, обернувшись вставшим в горле комом бессилия, от которого хотелось завыть, наплевать на все правила и идти, идти, идти к нему, избранному, безмерно любимому; идти, словно преданная псина, которая сама дала в руки человеку поводок. прийти и зализать все его раны, смыть всю грязь, встать на колени и преклониться ему — лишь бы посмотрел, лишь бы увидел, наконец, его, — и остался. Просто остался… Жить.

***

Плавным игривым движением неискушённой руки слетел с головы самопровозглашённого Бога его золотой венец — время в этом мире почему-то начало течь со скоростью неумолимого горного ручья, ветром несущегося вниз со крутых склонов и утёсов. Ягер вспомнил, кому жизнью своей присягал, и наблюдает за ним с неумолимостью охотящегося коршуна, денно и нощно охраняя его, наплевав на всех смертных вокруг — все эти командиры и капитаны, обер-ы и убер-ы со своими шепотками надёжно оставались вне поля его зрения — и этого уже было достаточно. Неосязаемая нить вывела его обратно на дорогу домой — к теплу, к палящему мягкому солнцу — и он послушно шёл по ней словно зачарованный пламенем свечи мотылёк. Молча выполнял всё, что проявлялось от дерзкого характера Ивушкина: наглая просьба о пирожном, отсутствие приказа о первоначальной зачистке танка военными, согласие выписать из медблока в общий ангар раньше положенного срока; да даже, мать его, краска — специально такого оттенка, и никакого больше — потому что нельзя, физически невозможно было отказать, находясь под знакомым хитрым прищуром лисьих глаз. Яркий блик плохо спрятанного снаряда пронёсся в глазах резким всполохом — и донёсшееся в ответ на это замалчивание с лихвой исправляло ошибки Ягера с помощью имитирования новых. Под вечер — до трясущихся жилок измученный, выжженный непрекращающейся спешной работой — Ивушкин стоял в дверях его кабинета, исподлобья злобно-злобно недоверчиво окидывая кабинет — и Ягер не мог свести с него своего оторопелого, отвыкшего от солнца взгляда. Коньяк давно уже не смог бы помутить рассудок так сильно, как мимолётное касание голубых глаз по коже. В кабинете хриплым немецким баритоном разливались пустые слова никому здесь не нужного плана — у русского, наверняка, уже был свой; Ягер же прорвал бы ему путь на свободу и голыми руками. Они перекидывались ленивыми фразами, чокались наполненными бокалами, скользили друг по другу взглядами — душа в агонии плавилась от одного безразличного, расчётливого, оценивающего, сломанного войной, отрезанного яркой чертой; раненого навсегда неизлечимо, непоправимо. Ягеру хотелось развернуть его к себе, схватить за грудки, выть в эти пустые глаза: ну что, что ещё ему нужно сделать, чтобы он снова им дорожил? Время проскальзывало меж пальцев мягким светлым песком — а Ягер всё упрямо пытался что-то успеть. Как-то заставить его себя полюбить. Не вышло.

***

На безупречном когда-то деревянном полу разводы от мокрых грязных ботинок. На залитом утренним светом рабочем столе в строгом порядке сложены бумаги. Он садится, берёт из стопки чистый лист. Кладёт в дрожащую руку перо. И оглядывается назад. Слова ложатся на бархат бумаги чувственным курсивом его послания. Рука движется в такт силе, рвущей его сердце. Металлический наконечник скользит по белому полотну, слово за словом вытягивая из груди чувства. Всё, что оседало на душе тянущей недосказанностью. Всё, что было сказано горячим шёпотом в тишине ночей. Ну, а после оставалось лишь одно — давить в себе ревностный вой, беспомощно молчать, сцепив зубы, когда весь смысл его жизни отворачивался от него, даже находясь на расстоянии вытянутой руки. Вслед за беспомощностью внутри пылающим рецидивом вновь поднималась ярость. Ягер стрелял в удаляющийся танк с остервенелостью вцепившегося в жертву волкодава, взводил на удаляющийся след роты бойцов, нетерпеливо гнал вперёд упрямого лётчика. Он вновь расстилал по миру свои паучьи сети, не оставляя ни единой лазейки. Ни одного шанса на то, чтобы ускользнуть. Ускользнуть, не попрощавшись. Здесь, в Клингентале, всё решится окончательно — Ягер необъяснимым чутьем ощущал, что сегодня будет, возможно, последняя их встреча в этой жизни Ивушкина. Ягер больше не собирался гнаться за встречей с ним. В конце концов, он давно опоздал — в этом воплощении у солдата уже было всё: верные друзья, любящая девушка, где-то там, далеко — собственная семья, к которой стремилось вольное сердце. Были мрачные серые тучи, войной навеки оставленные в бездонных небесах взгляда. Ягер не хотел его отпускать его, но, сидя во мраке кабинета в ночь перед решающим днём, понял — это и есть то единственное, что он может сейчас сделать, чтобы заслужить хоть каплю его любви. Ну и что, что больше никогда не увидит ее в его глазах — плевать. Главное, что он будет жить, а что до Ягера — плевать. Плевать, плевать плевать плевать. Они расквитаются здесь и сейчас, этой ночью, в этом городе; разойдутся, как в море корабли, разбегутся по разным сторонам света, больше никогда в этой жизни не встретятся — но прежде, руша все законы мироздания и прочей бесполезной и беспомощной пред Вселенной чуши — станцуют свой последний танец. И — о, поверьте. Ягер готов станцевать достойно.

***

Резкой вспышкой отголосков отдаётся в ушах звон пробитого металла — бой закончился, не успев и начаться. И сейчас Ивушкин нависал над ним — непобедимый, стойкий, неимоверно гордый. Ни в одном воплощении не сломившийся под весом всего, что бросала в него жизнь. Клаус смотрел в его глаза и был не в силах сдержать некрасивой горькой улыбки, растянувшейся по окровавленному лицу жуткой ломаной линией. Сквозь протянутые руки тянутся друг к другу две потерянные во времени души и прикосновение — мягкое, чувственное, долгожданное и взаимное — отдаётся по телу сладчайшей патокой. Во взгляде Ивушкина — страх, непонимание, отчаяние и дикое-дикое, такое искреннее, чистое желание помочь. В теле Ягера — всепоглощающая боль, холод, тлен и потаённое, самое тёплое во всём мире чувство, веками прячущееся под рёбрами. Не в силах насмотреться, Ягер разглядывает родные глаза. И вдруг, впервые за много десятков лет, смеётся искренне, громко, фырчаще содрогаясь на раскалённом железе. И тихо думает про себя, глядя в небо: если ему и суждено умереть от родной руки, то это будет, безусловно, самая достойная смерть из всех возможных.

***

Стоя на краю чехословацкого городка, будучи потрёпанным, но быстро залечившимся, Ягер чувствовал себя как никогда уверенным в выборе, сделанном на мосту. Он доволен своим поражением — как не быть, когда знаешь, что для победы от тебя требуется правильно проиграть? На деле ведь речь идёт даже не о прошедшем танковом поединке — Ягер давно уже вёл войну с чем-то гораздо большим, чем человечество, и победы считал по тем же критериям. И сейчас, в этот момент времени, когда в тишине спящего городка грохотом разносился звонкий смех уходящих на свободу танкистов, он, Ягер — победитель. Ивушкин уйдёт, исчезнет в ночи вместе со своим экипажем, и жизнь его будет спокойна и легка — Ягер больше не будет тревожить его, он дал самому себе зарок. Он больше не тянется мотыльком за обжигающими прикосновениями — таково условие его договора со Вселенной, такова цена спокойной и долгой жизни для его далёкого солнца. Шумит вдалеке река, птицы самозабвенно играют свои изумительные трели. Пропадает в изломе горизонта родной силуэт. И за звуками леса совсем-совсем не слышно, как тихо и безвозвратно ломается чья-то измученная душа.

***

Ветер обдувает тело со всех сторон, забираясь ледяными лапами под полы и воротник пальто, окропляя солёными каплями океана, что секунду назад разбились в волне о камень берега, скользит в коротких волосах и на щеках. Ягер вдыхает этот воздух, чувствует, как холод жжет носоглотку, а ткань тёмных одежд мечется под жестокими резкими порывами. Он уже и забыл, кем точно является. Все им любимое опостылело, въелось, превратилось в ту серость, что он видел каждый день на протяжение своей пытки, которую дала ему Вселенная, так жестоко насмехаясь. Черты его медленно расплываются, растворяются в мире, оставляя лишь нечёткие пятна того, что в нем ещё живо. Океан плескается у самых ног, волны сталкиваются с берегом и капли бегут наперегонки, перескакивая друг через друга, разбиваются о камень и летят по воздуху ввысь. Ягеру кажется, что если бы океан был жив, он бы его понял. Неизменный в веках, сколько бы ни было бурь, войн, сколько бы волн он не разбил о берег, сколько бы жизней не унес в свою черную глубину, он тоже остаётся всегда в своих берегах. Неизменный. Холодный. Одинаковый при каждой их встрече с сизым небом и яростным ветром, всегда спокойный. У Клауса давно нет тревог. Последний раз он чувствовал что-то похожее, отправляя свой теплый источник света и любви на тот свет. Люди в действительности суматошны — каждый божий день им необходимо что-то. Еда, вода, сон — когда живёшь сотни лет, это надоедает, так что постепенно Ягер привыкает к постоянному недомоганию в теле. Все равно скоро пройдет. Люди глупы — он видит это в их лицах, слышит в голосах. Они не меняются из года в год, остаются такими же жадными и грязными, плюют на честь и разум. Разве он был таким же? Разве его солнце было таким же? Ни в коем случае. Впрочем, он уже и не помнит. Клаус мелко дрожит, а в глазах стоят слезы от жестокого ветра. Он устал. Точнее, устало его тело, о котором ещё нужно заботиться. Он вернётся к берегу завтра. И послезавтра. И так далее, каждый день, как возвращался вчера и все дни до этого. Будет предаваться тем же мыслям раз за разом, надеясь, что этот ветер все же сметет из его нутра эту черную горечь, что беспощадные вихри смогут снова распалить огонь в его груди, пусть тот и был давно уже погасший. Он смотрит на океан, мягко соприкасающийся с таким же бескрайним лазурным небом, и видит перед собой застывший взгляд любимых глаз. Они точно так же были подёрнуты беленой, как и сейчас зеркальная гладь укрыта мягкой вуалью тумана. Вместо холодных скал утёса он видит лишь до боли родное имя, выгравированное на могильном камне — дорогом и престижном. Уж Клаус-то постарался. Пусть и знает, что всем остальным людям на этом свете будет уже плевать лет через десять. Для них десятилетие — неимоверно большой срок, за который можно легко забыть человека. Им всё равно. Ни одна живая душа не высунулась тогда из окна, никто не посмел достать голову из своей норы, когда во дворе обычного русского дома раздавались душераздирающие крики человека, убиваемого себе подобными. Даже женщина — та, которой досталась эта драгоценная преданная любовь — даже она не смогла сделать ничего, чтобы защитить его от несправедливости, которую люди учиняют на протяжении тысячелетий. Выстрел смертоносной пули прогремел ровно в тот момент, когда Ягер схватил убийцу за запястье. Ему не хватило буквально мгновения. Ледяные вихри суровой зимней метели бились в лицо, бесполезные в своей борьбе против потерявшего человечность существа. В вихрях этих Ягеру мерещилась на задворках зрения война, и неважно, что та уже несколько лет как закончена — ведь Ивушкин — о Господи, Ивушкин — цеплялся за него, истекающий кровью из раны, безрассудный в своей предсмертной отчаянной агонии, разрывающей тело. Ягер до сих пор словно наяву помнит, как же всё-таки мучительно медленно утекает из взгляда жизнь. Как выглядят когда-то светившиеся глаза, которые постепенно заволакивает белая мутная пелена. Как до дрожи во всём теле ужасающе ощущается безысходность. Люди, приехавшие на чёрном лакированном автомобиле, скажут ему: то был дезертир. Скажут: было оказано сопротивление при задержании. И Ягер будет бить, бить, бить, разрывать руками голыми плоть, душить безжалостно, не слыша ни криков, ни воя, ни стонов; не чувствуя собственных ран, впервые не обращая на них совершенно никакого внимания — вылечится, пройдёт, с годами даже шрамы исчезнут с тела, а его человека — такого, каким он был в этом воплощении — не будет никогда больше на этом свете; он больше не встретит его, не посмотрит в серовато-голубые глаза, не пройдётся пальцами по точёному узору неаккуратного шрама на щеке, не вдохнёт запах пороха, дыма и сена. Никогда больше. Ни-ко-гда. Всё, что у него осталось от прежнего себя — истёртые листы, на которых среди чернильных перепутий обитает сказочно красивое проклятое звёздное небо и жаркие летние дни, поля с обезличенными мертвецами, кружащиеся в танце снежинки, оседающие на пепел русской деревни, металлический запах пыточной и едкий — приторного ликёра. Все воплощения его, что одинокими промозглыми вечерами были дрожащей рукой переплетёны в изящном почерке на страницах этой жизни. Ягер бросает последний взгляд на сверкающую отблесками волн зеркальную гладь океана и вздыхает устало, измученно, тоскливо. Разворачивается. И уходит прочь.