Часть 20. D&C
4 января 2021 г., 13:45
Переезд дался Мари слишком непросто. Первое время она вообще не понимала, почему вдруг стало так пусто на душе и для чего она самолично вытащила из шкафа дорожные чемоданы. Обычно, девушка брала их с собой в путешествие, но сейчас всё было иначе: ни запланированных поездок, ни билетов на самолёт, ни любимого мужа. И во всём этом была виновата она.
Наверное, странно, но Маринетт уверенно возложила на себя всю ответственность за расставание с Адрианом. Позорным клеймом выжгла ярлык беспринципной изменщицы на своем лбу и молча оставила за спиной их общую квартиру. И нет, в ней не было ни капли жалости к самой себе, ведь она и правда заслуживала самого мерзкого порицания со стороны окружающих, а вот супруг явно страдал ни за что и от этого ей становилось не по себе.
В общем-то, ей было плевать на то, что скажут родители, о чём подумает Габриэль и даже то, насколько сильный скандал раздует из-за их расставания жёлтая пресса… Да и кого вообще могли волновать подобные мелочи? Но вот нечеловеческое чувство вины перед собственным мужем, не могло оставить Маринетт равнодушной. Он ведь действительно ни в чем не виноват.
Все эти годы Адриан любил свою жену и верил в её фальшивую святость, да и сейчас наверняка ничего не изменилось. Разве что сама Маринетт… Да, точно. Только вот размышлять о своем грехопадении было уже поздно и потому, привычно хлопнув дверью, Агрест вызвала лифт и растворилась в тишине ночного Парижа.
***
Следующее утро началось для Луки с рыданий младшей сестры. В принципе, она могла бы ничего не говорить, Куффен и сам знал как выглядело со стороны его появление в пекарне Дюпен-Чэн. Не самое лучшее время для начала новой работы, но ведь и вариантов у него было немного. Да и, откровенно говоря, он бы сам не упустил эту возможность даже под угрозой расстрела. Конечно, слова Адриана о том, что Мари переехала обратно к родителям заметно ударили по его уверенности, но… Что он мог? Наверняка, теперь девушка ненавидела его каждой клеточкой своего организма и потому, с большей долей вероятности, она бы ни за что не спустилась в это кафе. Хотя кто знает? Возможно, она уже успела поговорить обо всем с отцом и Луке уже не было смысла выходить на первую смену… Нет, Мари не такая. Она бы никогда не позволила себе поступить так грязно даже с тем, кто ей действительно неприятен. Никогда… — Лука! — громкий всхлип Джулеки заставил парня отлипнуть от своего отражения в зеркале. — Да? — Не нужно этого делать! Не подвергай себя ещё большей опасности, ты же знаешь, что всё это… — Глупо? — перебил девушку Куффен. Его длинные пальцы ловко собрали хвост на макушке и закололи невидимками прядь непослушных волос. — Возможно, но я вернулся в Париж не для того, чтобы прятаться от людей. — Ты сумасшедший! — Пусть так, но отныне я буду делать то, что захочу. И это больше не обсуждается. Его холодный голос больно полоснул по слуху брюнетки и она заплакала ещё громче, растирая слёзы по припухшим щекам. — Не плачь, сестрёнка. Прорвёмся, — мягко обняв Джулеку за плечи, улыбнулся Лука. Он знал, что вёл себя эгоистично, но всё-таки это была его жизнь и он больше не собирался тратить её на то, чтобы скрываться по подворотням от озлобленных призраков прошлого. Он итак уже потратил на них слишком много драгоценного времени. Непозволительно много, чтобы сейчас вновь отступать… Смахнув с раскрасневшегося личика Джул остатки невыплаканных слёз, парень исчез у подмостков пришвартованной Либерти, а после и вовсе растворился на улицах родного Парижа. Само собой, что его сильно тревожил сам факт новой работы и столь открытого выхода в свет. За все десять лет, что он провёл за пределами Франции, Лука привык скрываться и вести себя как волк-одиночка, слоняясь по миру без чётко поставленной цели. Собственно, тогда у него и выбора-то особого не было. Зато теперь он мог в один миг изменить свою жизнь и смело перешагнуть через рамки вынужденного заточения, ведь он почувствовал, что внутренне вырос, сумев измениться, и уже со всей уверенностью был готов ворваться в этот давно забытый, искрящийся мир, который все эти годы развивался и жил без него, как ни в чем не бывало. Нужная дверь встретила его звонким переливом китайских колокольчиков, возвестивших хозяев о его появлении. Внутри что-то предательски дрогнуло, но Куффен глубоко вдохнул и натянул на лицо одну из своих самых приятных улыбок. — Доброе утро, месье Дюпен! — Лука! Рад тебя видеть! Я как раз проверяю готовность нашего кафе. Кажется, всё на месте и ты пришёл как раз вовремя… Томас задумчиво запустил пальцы в копну каштановых волос и вновь пересчитал количество чашек, сверкнувших на широком подносе. — Да, ровно двадцать четыре штуки, плюс ещё новая упаковка пластиковых стаканов навынос итого… — Не переживай ты так, дорогой, — выпорхнув из кухни, прошептала Сабин и заботливо обняла мужа за плечи. — Я вчера перепроверила всё перед сном, так что волноваться действительно не о чем. Доброе утро, Лука. Кстати, вот попросила Маринетт сшить для тебя фирменный китель и она как раз успела закончить его к твоему приходу. Женщина протянула Куффену аккуратно сложенную вещицу, красивого бирюзового цвета, почти идентично совпадающую с пламенным оттенком его кончиков волос. Будто Маринетт специально подбирала эту ткань для него, а потом так старательно придавала ей вид будущей униформы. И когда она только успела? Ведь накануне ей явно было не до того. Все эти разборки с Адрианом, переезд, да и вообще музыкант готов был поклясться, что и сейчас девушка чувствовала себя на редкость паршиво. А единственной видимой причиной этого кошмара был он… — Спасибо, мадам Чэн, — прохрипел парень, едва касаясь пальцами букв D&C, изящно выведенных в левой части нового кителя. — Ну что ж, не будем терять нашего времени! Переодевайся и я с радостью расскажу тебе обо всём, что входит в обязанности моего помощника! — захлопала в ладоши Сабин, указывая парню на дверь позади стоящего мужа. Куффен согласно кивнул и скрылся в небольшой комнатке, ставшей его личной гардеробной на ближайшее время. Закончив с примеркой, он неуверенно посмотрел на себя в зеркало. В общем-то, Лука никогда не комплексовал по поводу внешности, даже наоборот, считал себя довольно симпатичным мужчиной, который, как показывала практика, мог и собственно, вполне очевидно нравился девушкам. Только вот его немного смущало то, что у его формы были несколько укорочены рукава. Хотя, надо отдать должное, Мари верно подметила его привычку закатывать их почти до самого локтя, но ведь это было в обычной жизни, а тут… Лука внимательно осмотрел своё правое предплечье, на котором до сих пор виднелись следы от злополучных шрамов, профессионально перекрытых длинной тёмной татуировкой. Да, возможно, рисунок они с мастером подобрали отличный, но все эти выступающие части, которые так и не получилось у них скрыть, немного напрягали Куффена. — А что, если месье Дюпен или мадам Чэн заметят эти уродливые полосы и начнут задавать вопросы? Что, если кто-то из покупателей спросит его о них? Да и сама ладонь… Лука нервно сглотнул, но услышав за спиной настойчивый стук в дверь, вновь улыбнулся и вышел обратно в небольшой зал. — Боже, выглядишь просто потрясающе! Готова поспорить, что теперь наше кафе станет крайне популярным среди скучающих дам! — добродушно засмеялась Сабин и, подхватив парня под локоть, направилась показывать его рабочее место. Томас лишь расслабленно хмыкнул, исчезнув в глубине собственной кухни. Всё-таки у него было слишком много работы, ведь сегодня у их пекарни начиналась «новая жизнь»…***
Утро в Париже наступило слишком рано и крайне неожиданно, ударив яркими лучами солнца по глазам Маринетт. Она не спала всю прошлую ночь, да и сейчас сон не мог вырвать её из череды размышлений. Чувство вины, вперемешку со стыдом и страхом перед надвигающимся будущим не давал ей покоя, но всё же она не могла переложить всю ответственность на Луку, как не могла и предвидеть то, что парень вызовет в ней бурю эмоций, которая безжалостно разрушит её брак. Разговаривать с родителями не было смысла, да и что бы она им сказала? «Мама, папа, я бросила Адриана ради вашего нового помощника, который, к тому же, оказался женат?» Бред… Конечно, бред, но в этом была вся Маринетт. Десятки неотвеченных вызовов от Альи так и остались висеть в телефоне. Пожалуй, подруга была единственной, с кем бы сейчас точно не хотела встречаться Агрест. Пока ещё Агрест… Пусть неосознанно, но Мари всё же разделяла с Сезер вину за своё поражение. Да, Алья не знала, что Лука мог скрывать нечто подобное, но чёрт возьми, кто тянул её за язык? Для чего ей понадобилось так настойчиво «копать» под парня, не имеющего к ней никакого, даже малейшего отношения? Он бы наверняка сам всё объяснил Маринетт. По нормальному, по-человечески, подобрав нужные слова, он ведь предлагал ей поговорить о чём-то на следующий день, но всё вышло совсем по-другому… Звон колокольчиков заставил девушку вздрогнуть. Она ведь принципиально не закрывала на ночь окно, а двери пекарни находились ровно под её балконом. Лука… Значит всё же пришёл… По телу пробежала волна неприятных мурашек и Мари отпрянула в сторону, ударяясь лопатками о край старого дивана. Почему она так боялась увидеть его? Посмотреть в его невероятные голубые глаза? Да даже просто увидеть его силуэт за прилавком семейной пекарни… В общем-то, девушка прекрасно знала ответы на все эти вопросы и потому даже не пыталась встретиться с музыкантом. Она бы наверняка напрочь позабыла о своих чувствах, о более менее разумных мыслях и переживаниях и просто бросилась бы в его объятия. Только вот они были ему совсем не нужны… В сердце словно воткнули ножи, но Маринетт смогла удержаться и не вскрикнуть от боли. Пусть всё происходит так, как и должно было происходить. Лука спокойно продолжит работать у её родителей, а она… А что она? Просто запрётся в своей комнате до тех пор пока что-то для себя не решит? Да, наверняка так будет лучше. Для неё. Для него. Для обоих. Робкий стук в дверь отрезвил сидящую у окна Маринетт и она медленно обернулась. — Мари, дочка, у тебя всё хорошо? — спросила взволнованная мать. Конечно, она не могла не заметить в каком состоянии её ребенок вернулся домой, ведь помимо мрачного внешнего вида, девушка лишь что-то неразборчиво хмыкнула и вручила отцу пакет с бирюзовой формой для будущего работника. Точно такого, как он и просил… — Да, — устало соврала Агрест. — Может быть, тебе что-нибудь принести? — Нет, спасибо. Я хочу побыть одна. — Мари, детка… Сабин даже не успела договорить, как комнату дочери заполнили звуки классической музыки. Это значило только одно — Маринетт ни черта не в порядке и она действительно хочет побыть в одиночестве. Женщина напряжённо вздохнула, но оставила свои попытки пробраться в закрытую комнату. — Что ж, пусть будет по-твоему… — прошептала мадам Чэн, спускаясь к мужу на кухню. Дальше, дни тянулись как низкопробный удручающий фильм. Очередной день сурка убеждал Маринетт в безвыходности своего положения, хотя дело уже было не в её развалившемся браке и даже не в Луке, который, кажется, довольно быстро обосновался в их семейном кафе и, как предполагала мадам Чэн, привлёк в него десятки новых посетителей. Удивительно, но к былому чувству вины Маринетт прибавилась жуткая неуверенность в себе и страх быть отвергнутой улыбчивым музыкантом. Она словно боялась услышать его отказ. Не гипотетически, как это было в парке тогда, а вполне себе реально, при первом же, пусть и мимолётном пересечении их измученных глаз… Брюнетка уже забыла, когда в последний раз спокойно спала. Всякий раз, стоило ей немного забыться, она вновь видела его… Его взгляд, его губы, руки, красивое, но виноватое до боли лицо и тогда всё рушилось снова, с безудержной силой, принося сердцу Маринетт невыносимую боль. Так повторялось ещё несколько раз, а потом она просыпалась. Без разницы, день это был или ночь. Она вновь слышала его голос, перешептывание безумных девиц о красавце-баристе, да и просто восторженные отзывы своей матери, которая всё-таки иногда приходила к её двери и пыталась завести диалог. Только вот Мари всегда прерывала её попытки, не оставляя им и ничтожного шанса. Кажется, даже Алья пару раз наведывалась в пекарню, спрашивала как дела у лучшей подруги, но никто не мог ей ответить, ведь родители и сами толком не знали, что происходило там, за закрытыми дверьми её комнаты… Девушка уже и не помнила, когда добровольно выходила на улицу. Короткие вылазки на балкон были не в счёт. Хотя бы просто потому что она лениво выползала к старомодным перилам, опиралась на их резные ветви спиной и выдыхала в пространство клубы сигаретного дыма, который будто назло не приживался в её отравленных лёгких. Мари переняла эту дурную привычку у мужа. Поначалу, девушке казалось, что ей действительно становилось легче, но вот потом… Впрочем, на то что было потом ей уже давно стало плевать. Как и на то, что думали люди, замечающие её в таком, откровенно хреновом состоянии на полу старинного балкона, в одной глупой пижаме, о существовании которой Маринетт и сама не подозревала до переезда к родителям. Лёгкий белый топ на тонких бретельках и длинные, не по её росту брюки, в которых девушка периодически путалась, едва не пробивая носом диван. Вот она, та самая модная и подающая надежды жена молодого Агреста. Отчего-то после этого Мари стало до обидного мерзко. Ещё никогда за свою жизнь, она не чувствовала себя такой ущербной. Да, что уж там, сейчас она была обычным пустым местом. Ничтожеством. И вряд ли подобные мысли могли сформироваться за эту неделю, но… Неужели она раньше этого не замечала? Или же просто не хотела смотреть правде в глаза? За дверью послышалось тихое шуршание, которое почти сразу затихло, едва тарелка коснулась деревянного пола. Наверняка, кто-то снова принес ей еду, жаль только, что все их попытки оставались незамеченными нелюдимой затворницей. Мари ведь просто игнорировала их, не показываясь ни на секунду из-за закрытых дверей. В общем-то, одному богу было известно чем она питалась всё это время. Наверное, почти что ничем. Так, на полу валялась упаковка любимых крекеров, забытых ей в комнате ещё перед свадьбой, да и та, была практически целой. Ей попросту было не до еды, да и вообще… Машинально взглянув на часы, Маринетт ахнула: начало двенадцатого. Неужели в это время родители ещё не легли? Обычно, отец засыпал около десяти, а через полчаса к нему присоединялась и мать, ведь их рабочий день начинался едва ли не с первыми лучами восходящего солнца… И, надо сказать, что Томас никогда не пренебрегал своими заказами, а вот сейчас… Дверь в кафе тихонечко скрипнула и старенький ключ одиноко звякнул в замке. Ещё пару секунд снизу слышался шорох, а через мгновение он будто затих. Мари невольно бросила взгляд сквозь резные перила и заметила на тротуаре краешек поношенных кед. Тех самых, от которых её сердце предательски застучало, а после ухнуло вниз. — Неужели? Но почему… Почему он всё ещё здесь? — так и не совладав со своими эмоциями, прошептала Мари, до боли сжимая кожу над обезумевшим сердцем. Тихая мелодия, вобравшая в себя её боль, застыла над засыпающий городом. Она уверенно пробивалась сквозь воздух, вплетаясь в парижскую тишину и прорастая из тонких лучиков лунного света. Маринетт почти физически ощущала как пальцы музыканта скользили по натянутым струнам, даря ей внутреннее тепло и уют. Он словно чувствовал её настроение, углубляясь всё дальше в недра затемнённой ложью души и заполняя её сущность призрачным светом. Наверное, Куффен был великолепным эмпатом, ведь спустя пару секунд, Мари уже беззвучно рыдала над его музыкой и даже неосознанно тянулась руками к двери. Сердце пропустило удар, но не вернуло ей прежнего хладнокровия, наоборот, ловко обмануло её и перенаправило желание внутрь опостылевшей комнаты. А уже через мгновение, тонкие пальцы Маринетт открывали замок, освобождая её душу для откровенного побега. Мари очнулась лишь тогда, когда почувствовала как ловко она спускалась по лестнице, хватаясь ладошкой за глянцевые перила. Её колени безвольно дрожали, но всё же сгибались под натиском дикой жажды оказаться внизу, у самого крыльца закрытой пекарни, а после и осесть рядом с бесхитростным музыкантом. Это было до безумия странно, но так логично и честно, что брюнетка просто поддалась своим скрытым порывам и за доли секунды оказалась на знакомых ступенях. Рядом с ним. Рядом с его тихой мелодией, затерявшейся в ночной тишине. — Лука… — едва сдерживая стон, прошептала Мари и тут же утонула в его тёплых объятиях. — Я уже думал, ты никогда меня не простишь. Я поступил глупо. Мне стоило поговорить лишь с тобой, — его голос запутался в ворохе её тёмных волос и медленно опустился на шею. — Прости меня. Всё же я должен тебе многое рассказать…
