Грехопадение легенд

Ручка нервозно вытанцовывает ритм чечетки, когда грудная клетка вздымается под давлением легких. Запах привычного и чуть сладкого одеколона бьет по ноздрям, но лицо Аккермана не воспроизводит ни единой эмоции. Каждая мышца в теле затвердела, не демонстрируя ни толики заинтересованности. От него разило мылом, непопулярным стиральным порошком и горькой палитрой неизвестных запахов. А стоило приподнять сапфировый укор — как чистота предстала пред ним в виде покоренной мессии. Притягательной и столь желанной. Отсеченный в остроту подбородок гордо вздымается, и Леви наконец-таки покидает свой излюбленный кабинет. Идет по длинным нескончаемым коридорам, пока белоснежный халат пропитывается очередным запахом спирта и медикаментов. Будь Леви новичком или практикантом, то тут же брезгливо поерзал и фыркнул, пытаясь избавиться от подобного преследования. Но не сейчас. Каждый медик, проходящий по длинному коридору, оборачивается на невысокую фигуру, чьи фаланги нервно сминали уголок белоснежной бумаги. Перешептывания становились все тише, в то время как взгляд бездонных сапфиров недовольно огибал обшарпанные стены. Никто и никогда не волновался за чистоту и порядок в этом помещении. Лишь Аккерман изредка заставлял санитаров перекрашивать стены, но за надлежащую плату. Собственно, заведующего отделением требовалось слушать. Даже такого противного сноба, как он. — Я слышал, что вчера Аккерман чуть не уволил всех уборщиков. — единственное, что доносится до заостренного уха Леви, но тот совершенно не обращает внимание, сжав планшет с зажимом, на котором красовалась небольшая красная наклейка. Настолько сильно, что на руках в одно мгновение прорезались длинные нити вен. Будто разрывая кожу, они вальяжно распластались под медицинским халатом, принося небольшой дискомфорт. — А они всего-навсего просто не протерли пыль на бесполезных шкафчиках. Если бы не новый пациент, который требовал срочной консультации, Аккерман бы уволил и это бесполезное трепло, пускающего сплетни про него на всю больницу. Но не в данный момент, когда в одном из карманов завалялась довольно любопытная вещица. И у всех практикантов, впервые встретившись с Леви, всегда возникал один и тот же вопрос. Почему этого противного старикана все никак не уволят? Действительно, почему. Он осторожно входит в чистую одноместную палату и замечает на кровати знакомое до фриссона лицо. Миндалевидные бездонно темные глаза, извечно смотрящие на окно и короткие, отстриженные под каре черные волосы. В который раз он ее уже встречает? Ее грудная клетка бесшумно вздымается, а неравномерный стук сердца отражается в скачущих зрачках. Леви отрывает свой взгляд от дамского силуэта и заглядывает в лист, который он усердно сжимал всю свою короткую дорогу. — Значит, Микаса Аккерман, верно? — холодно прорезает тишину голос Леви, но никто из присутствующих даже не вздрагивает. Микаса лишь лениво поворачивает свою макушку и дивится от того, что за столь длительное отсутствие этот Леви ни на йоту не изменился. Все такой же невысокий, пахнущий всякой химией с резким одеколоном, с той же аккуратной прической и выглаженным халатом. Похож больше на какого-то любителя, а не замученного врача. Хотя, темные круги под глазами рушили весь идеально построенный образ. Она молчит. Потому что знает, что он ее помнил. — Вы продержались довольно долго. Но, к сожалению, Ваше сердце все равно в конечном итоге довело себя до точки не возврата. Теперь Вы становитесь первостепенным пациентом на пересадку, поэтому... — он достает какую-то ерундовину из кармана и кладет ее на прикроватную тумбу. — Когда эта штуковина запищит, значит, Ваш донор будет в одночасье найден. Микаса безвольно смотрит на предмет и ухмыляется, словно не веря в то, что он хоть когда-нибудь подаст звук. Леви ничуть не изменился. Но вот Микаса поменялась кардинально. Исхудала до вздымающихся костей, побледнела до белоснежного снега, а губы, вечно покрытые персиковой светлой помадой, сейчас были искусаны в кровь. Леви действительно помнил каждый изгиб ее тела, но если бы не привычка смотреть куда-то за окно, то готов поклясться, что не смог бы ее узнать. До этого живая, чуть грубая, но запоминающаяся девчонка превратилась в побледневший блеклый силуэт, который, казалось, не мог даже самостоятельно дышать. — Пустая трата. Вряд ли что-то произойдет. — она говорит это слишком холодно, что даже Леви начинает раздражать. Вся формальность, вежливость и обходительность врача перед ней сходит на нет с одного полуслова, и планшет с зажимом мгновенно летит прямо в физиономию пациента. — Здесь я решаю, что является пустой тратой, а что — нет. — отрезает тот, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов. — Ознакомься со своим диагнозом поподробнее, пока ждешь донора. И он уходит, больше ничего не сказав. А Микаса снова удостоверилась в том, что этот сноб остался все таким же. Но она, как никто другой, прекрасно знает почему его еще не уволили за столь скверный характер.

***

Леви Аккерман стал хирургом в довольно раннем для профессионала возрасте. Закончив университет экстерном, он также быстро и покончил с практикой, прослужив несколько лет помощником хирурга. Его холодный нрав и руки, что никогда не тряслись воссоздавали из Леви наилучшего специалиста. Каждый раз невозможным для себя способом он возвращал даже отчаявшихся пациентов с того света, готовый работать по двадцать четыре часа в сутки. И задавался вопросом, что же такого он сделал в прошлой жизни, что Судьба подарила ему такой дар и проклятье одновременно? Микаса была тем самым проклятьем, следующим за ним на протяжении добрых пяти лет. Все началось с того рокового дня, когда Аккерман, хватаясь за сердце и жадно заглатывая воздух, чуть ли не приползла к хирургу на коленях. И сколько бы раз Леви не спрашивал причину приступа, Микаса извечно пожимала плечами. Но выпавший абонемент из спортзала выдал все карты. — Если хочешь умереть, то я мешать не стану. — твердо грезит он, отворачиваясь от побелевшей Микасы. — Людям с подобными проблемами противопоказан спортзал, так какого черта!? Он был зол. В очередной раз, когда он видел человека, что отрешался от существования, его переполняла дикая омерзительная ярость. Невыносимым гноем она сочилась изо рта, и Микаса, завидев душераздирающую злобу, лишь нервно и стыдливо закусила губу. Да, она знала чем чреваты нагрузки. Но что ее заставило загубить собственную жизнь? Леви перетерпел все моменты, когда Микаса увядала на его глазах. Каждый раз ее посещение больницы становилось все чаще и чаще, но именно сейчас, именно в данный момент она достигла пика своих возможностей. Того момента, когда может умереть в любую секунду. И Микаса это прекрасно осознает, в очередной раз наблюдая за тем, как облака на белоснежной простыне небес застыли, как непокоренные статуи. Как хирург, Аккерман может не посещать палаты своих пациентов, но психологические способности данной особы всегда ставили его в неловкое положение. Сколько бы раз он не задавался вопросом про ее поступки — ни разу так и не находил ответа. Садится на уголок больничной койки и пролистывает карточку пострадавшей, пока она, невозмутимо наблюдающая за падающими осенними листьями, не задается вопросом: — Когда меня выпишут? — она не знала точного ответа, ведь чем чаще попадала сюда, тем дольше в этой койке и находилась. Но сейчас, наблюдая за потемневшей красной кнопочкой, сомневается, что ее вообще когда-либо смогут освободить. Девушку приковали наручниками к птичьей клетке, не позволяя даже вспорхнуть, дабы размять свои безмятежные крылья. Она чувствует, как белоснежные стены безжалостно давят на нее, и не понимает, как врачи могут находиться здесь целыми днями. — Глупый вопрос. — приподнимает бровь Аккерман, не понимая, серьезно ли пациент оповещает о своих планах или нет. — Когда трансплантация пройдет успешно, тогда и выпишут. Но когда, — чуть ли не вырвалось с искусанных губ, но Микаса вовремя умолчала о своем желании покинуть это место. — Пять лет назад, 23 июля, зная о своем недуге, ты все равно пошла в спортзал. Схватила на себя непосильные нагрузки, будто специально пытаясь погибнуть. Зачем тогда прискакала в больницу? Микаса предательски молчит, будто прослушав все нравоучения Аккермана, потому что он давно знал каждую причину ее поступка. Данные вопросы, вырванные из его уст, лишь сильнее давили на старую не заживленную рану. Сдирал с нее кровавую корку, не позволяя ей окончательно затянуться. Слишком жестоко. Это расплата за все бессонные ночи из-за нее? — Сказали, что умирать в спортзале запрещено. — безучастно молвит Микаса, оперевшись локтем о подоконник и навалив на ладонь уставшую голову. — Вы хотите напомнить мне Эрена? Леви хмыкает, довольно грубо захлопнув медицинскую карточку. Он помнил ее историю досконально, не упуская ни единого брошенного словечка. А она помнила мягкие прикосновения Эрена. И его глаза. Широкие, яркие и безумно счастливые. — Почему именно немецкий дог? Они долго не живут. — Мы с ним были похожи. — сразу же отвечает она, наконец переведя свой взгляд на хмурого врача. — Из-за больших размеров у этой породы тоже возникают проблемы с сердцем. И я думала, что погибнув от одного и того же недуга, смерть будет не такой душераздирающей. Но это несправедливо. Иногда Микаса демонстрировала свою слабость. Она рыдала, кричала и зарывалась носом в подушку, пока Эрен, поскуливая, понимающе вылизывал лицо своей хозяйке. Аккерман было страшно. Стоило сердцу хоть на одно мгновение кольнуть, пропустить лишний удар, как фаланги тут же с ярым желанием вырвать этот орган, впитывались в покрасневшую от давления кожу. Захлебываясь собственной беспомощностью, она действительно боялась смерти. В страхе тряслась от того, что побитое временем сердце может в любой момент остановиться. И только мокрый нос, пробивающийся сквозь тонну слез, хоть как-то успокаивал ее всепоглощающую панику. — Ты знаешь свою проблему? — твердит она, но глуповатый взгляд и легкий скулеж подавали ей отрицательный ответ. — Пожалуйста, не умирай без меня. Но он не смог выполнить обещание, в один момент беззвучно соприкоснувшись с кафелем. И Микаса впервые в своей жизни осталась одна. Наедине с тем омерзительным страхом, безжалостно съедающим ее понимание. И именно в тот момент она совершила ошибку, которая сейчас обрубает половину ее жизни. В данный момент, накрываясь хлопковым одеялом, она поудобней располагается на простыни и встречается с хмурым взглядом своего будущего спасителя. — Вы спасали абсолютно всех? — вдруг прорывается сквозь уста Микасы, из-за чего Леви нервнозно привстает. У него полно бумажной работы, и он был бы рад вместо бесполезной писанины поговорить с живым человеком, но от первого толку все же больше. — Доктор Аккерман, лучший хирург, талант. — Даже у лучшего хирурга есть свое кладбище. — отрезает тот, поправляя стетоскоп, что извечно висел на его плечах. — И количество погибших в моем превысило прожитые годы твоей собаки. Микаса больше ничего не говорит, а Леви спокойно уходит по своим делам. Он лишь изредка навещал свою пациентку, расспрашивая ее о здоровье и насущных проблемах, но она снова и снова завлекала его в свои безучастные беседы. Это могла быть какая-то мелочь, и Леви, сходящий с ума от гробовой тишины в собственном кабинете, поддерживал даже самый глупый разговор. Она совершала это каждый раз, когда попадала сюда. Отказывалась от еды, от питья, но снова и снова продолжала травить какие-то байки своему хирургу. Делилась даже самыми сокровенными секретами, от которых Леви изредка ерзал и морщился. — Я похож на твой личный дневник? Почему ты доверяешь мне все свои секреты? — в который раз задается вопросом Аккерман, пока Микаса состраивает глупое выражение лица. — Вы вскроете мое тело и вырвете сердце. Если найдется донор, то Вы именно тот, от кого будет зависеть моя жизнь. Разве это не нормально, когда человек полностью доверяет своему спасителю? — ее странная речь, глупые высказывания и подобные детские надежды — все это раздражало, бесило. Но Леви в очередной раз нервнозно вздыхал и выслушивал бредни этой сумасшедшей. — Рано еще говорить. — Я Вам нравлюсь? Этот вопрос, отрезавший все то напряжение до этого, взрастил очередное негодование, и слегка ошеломленный хирург в момент поворачивается к своей пациентке. — Чего? Она смотрит на него так же безэмоционально, как и до этого. Будто данный вопрос ничего для нее не стоил. Смирившись с собственной кончиной, она утеряла все чувство страха и решила сыграть в тот самый ящик Пандоры. — Вы каждый раз навещаете меня, а в первый день нашей встречи слишком яро отозвались на мою проблему. Разве я не понравилась Вам с первого взгляда? — с долей любопытства молвит та, и если бы Аккерман сейчас пил чай, то давно бы подавился и умер от ее умозаключения. — Я ненавижу людей, которые вот так просто готовы отказаться от своей жизни. Огромное количество раз Леви видел, как прямо на его руках темнел взгляд тех, кто изо всех сил окровавленными пальцами цеплялся за оборванные нити существования. Маленькие дети, готовые к своей участи, все равно напоследок рыдали сильнее взрослых, так и не познав ни доли прекрасного, но столь кровожадного мира. Они молили, чтобы их жизнь продлилась хотя бы на один маленький день, час, минуту. Они сгорали в отчаянии и разбрасывались прахом от осознания того, что ничего им так и не поможет. И абсолютно каждый из них перед своей кончиной помолился, чтобы в следующей жизни, несмотря на ее тяжесть и горе, они смогут прожить дольше всех на свете. — Значит, Вы ненавидите меня? — Нет. Она никогда не хотела умирать. Признаться честно, на ее здоровье тот глупый абонемент никак не повлиял. Она так и не успела зайти даже в раздевалку. Сердце сдавило ужасной болью прямо у входа, когда в голове возник образ ее любимого питомца. Сердце дало сбой просто так. Потому что устало. И Микаса никогда не травмировала себя собственноручно. Она хотела жить сильнее всех на свете. — Но Вы мне нравитесь. — все же молвит та слегка дрожащим голосом, но не это волнует Аккермана в первостепенной роли. Почему именно он? Почему именно погибающей прямо перед ним девушке? И самое ужасное было то, что Леви не мог ничего сделать. Лишь наблюдать. — Отдыхай. Ты головой ударилась. — и дверь громко захлопывается.

***

В следующий раз, стоило Аккерману снова зайти в палату к своей пациентке, Микаса в очередной раз обсыпала его странной информацией, будто прошедшего диалога и не было. Она завлекала его незамысловатыми беседами, но Леви вел себя слишком отстраненно и недоверчиво. — Уже выпал снег. — наблюдая за падающими хлопьями, протягивает Микаса. — Зима обещает быть суровой. В последний раз она такой была три года назад. Девушка глубоко вздыхает. — Хочу на свободу. И молчит. А Леви снова покидает ее обитель. Пытался ее покинуть. — Больно. — хрипит Микаса, пока ее иссохшие пальцы стараются разорвать ткань на груди. Из лёгких вырывается протяжный вой, а холодный пот бусинками скатывается с подбородка. Одышка приходит вместе с тошнотой, пока внутренности разъедает щемящее чувство в груди. Свободная ладонь до побеленных костяшек безжалостно впивается в край больничной койки, а сама девушка понимает, что больше не чувствует ног. Впервые Леви не среагировал за одно мгновение. Побледневшее лицо отразилось кошмаром в его сознании, пока мимо проходящая медсестра не вывела его из транса. — Срочно. В операционную. — еле слышно проговаривает хирург, и медсестра послушно оповещает остальных. Все было как в тумане. Он вез ее через коридор, быстро надевал перчатки, шапку, маску. Выходил в операционную и видел, что ее сердце уже остановилось. — Разряд! Не бьется. — Нитроглицерин, разряд! И снова не бьется. — Еще разряд! Нет. Оно действительно остановилось. Калейдоскоп эмоций охватил безжалостной паникой, и вся та боль, которую Микаса ощущала на протяжении жизни, ударила по сердцу Леви. Если бы она снова чувствовала, ощущала теплоту и морщилась от яркого света, то определенно бы заметила в холодных глазах доктора все то отчаяние, с которым он так старательно боролся. Внутри непоколебимого силуэта спасающего жизни хирурга затаился маленький мальчишка. И именно сейчас, прижимаясь к холодной стене здравомыслия, он хватался за собственную грудину и кричал навзрыд. Горячие слезы опаляли его кожу, будто оставляя красные ожоги. Он задыхался, снова и снова наблюдая за тем, как человек гибнул из-за его некомпетентности. Будь на его месте кто-то другой, смог бы он вовремя среагировать и спасти увядшую жизнь? Сердце кричащей птицей вырывалось из реберной клетки, и Леви был бы рад выпустить его. Чтобы оно вспорхнуло ввысь, а после приземлилось прямо в юную деву. Но это не сработает. И только пищащая красная кнопка на инструменте, обхватывающего ее запястье, вернула Аккермана в реальность. Донор был найден. — Скальпель. — холодно, но с легкой нервозной дрожью проговаривает Леви, разрезая грудную клетку мертвой дамы. — Вату. И впервые за всю практику его руки начали трястись. Он боялся, что совершив ошибку во второй раз, все-таки не сможет ее спасти. Но сердце прижилось. И забилось в привычном для него ритме. И Леви выдохнул так сильно, как не выдыхал никогда раньше, искоса наблюдая за окровавленными перчатками на своих ладонях. Он смог.

***

Микаса размеренно наблюдала за заснеженными дорогами за окном, пока аппарат высчитывал очередной ее удар. Реабилитация занимает довольно долгое время, но ощущение здорового сердца приятной истомой разливалось по всему сердцу. Дверь захлопывается, и изумленный взор Микасы встречается с безнравственной физиономией ее хирурга. — Одевайся потеплее. И снимай с себя уже эти чертовы присоски. Она его послушалась, так и не понимая намерения своего врача. И только когда его бледные ладони хватаются за ручку массивной двери и распахивают ее, Микаса наконец-таки позволяет себе улыбнуться. Как маленький ребенок, с каким-то девчачьим взглядом она выбегает прямо на заснеженные тропинки, чувствуя, как старые тапочки в одночасье намокают, а щеки покрываются живительным румянцем. — Только не больше пяти минут. И будь тише. — холодно твердит тот, но улыбка Микасы сокрушает все его старания. Никогда прежде он ее не видел. Уста Микасы извечно были опущены вниз. Но птица на свободе, и теперь довольно кричит о своей огромной победе, обманув саму Смерть. — Я так и не ответил на твой вопрос. — он шепчет это в промерзлые губы, что из бледных и прокусанных снова превратились в произведение искусства. — Да. Нравишься. И он наконец позволил себе распробовать эту персиковую помаду, что не давала Леви покоя долгих пять лет. А сердце Микасы пропустило лишний удар, отзываясь колкой болью под ребрами. Но она впервые в своей жизни не боится умереть. И это ощущение напомнило ей, что сердце способно не только погибать, но и любить кого-то. Даже такого сноба, как Леви.