"Венеркин водевиль"

      Вернувшись после требы* в хорошем расположении духа, дон* Паоло принял исповедь единственной на сегодняшний вечер прихожанки. Женщина эта приходила исповедоваться почти каждые два дня. Как обычно, призналась она в небольшой запальчивости своего характера. Сегодня ей случилось швырнуть кочергой в своего бедолагу-мужа за то, что тот посмел поздороваться из окна с проходившей мимо их дома соседкой. И милую синьору совершенно не остановил факт того, что соседке этой только накануне исполнилось семьдесят три года и у старушки пятеро взрослых детей чуть старше неё самой. Чуть позже, после таинства, он вышел из конфессионала*, проводил прихожанку и сел на скамью перед алтарём – помолиться об отпущении ей грехов перед Господом. Всё-таки добрейшей души женщина. Только совсем чуточку несдержанна.       Когда он молился, священник обычно не замечал, сколь быстро проходило время. Он даже не слышал грозу, бушующую за окном, ливень, что мелкой дробью назойливо стучался в пестрые витражи церквушки. В нефе* – особенно по вечерам – стояла умиротворяющая тишина, которая, как ему казалось, очень благотворно влияет на спокойствие душевное и телесное. К тому же костела стояла особняком, неподалеку от одной фермерской деревушки. Однако сегодня, вопреки размеренно и тихо плывшему доселе дню, одиночеством и покоем ему насладиться не удалось. Он вздрогнул и открыл глаза, когда двери костелы с грохотом распахнулись, вторив бушующей на улице стихии.       Обернувшись, дон Паоло заметил в глубине притвора* картину, выбившую из головы его всякие мысли и совершенно ошарашившую. В дверях, сгорбившись, стоял высокий мужчина в грязной, кое-где порванной, насквозь помокшей рубашке с расплывшимися бурыми и черными пятнами на груди и боку. Длинные, в полумраке кажущиеся серыми волосы, с которых на каменный пол стекала вода, сбились в колтуны, прилипли и свисали со лба, словно рваный саван у призрака, а лицо, блестящее от дождя, кое-где в копоти и ссадинах, исказилось в невыразимой сердитой гримасе, похожей на оскал загнанного зверя, теряющего в западне последние силы, которые он черпал только из яростной стойкости. Сначала в плохо освещенном притворе священнику показалось, что поздний гость несет какой-то мешок на плечах, однако несколько раз моргнув, он с дрожью осознал, что с плеч мужчины свисают и болтаются в воздухе бледная тоненькая рука и босая нога – перекинув через шею чьё-то бессознательное тело, он придерживал свой груз под колено и за запястье, чтобы человек не свалился. За спиной мужчины виднелся взлохмаченный темный затылок. - Врой, старик, - несколько задыхаясь, медленно произнес мужчина, заставив дона Паоло, наконец, опомниться и оправиться от холодного состояния остолбенения, - Нам нужен ночлег.       ***       Дон Паоло наведывался каждый день в сиротский приют в городе, который окормлял* их костел. Ему нравилось проводить время с детишками, рассказывать о Старом и Новом Завете, раскрашивать вместе с ними тарелки, однако в последние несколько дней захаживал он туда по причине иной. В дальней комнатушке на втором этаже, где обычно ночевали нянечки, хозяйка приюта по настоятельной просьбе дона Паоло выделила место для двоих крайне изможденных незнакомцев. Загадочный мужчина, появившийся у порога костелы словно из ниоткуда, был ранен в живот – священник каждый раз хватался за сердце, когда думал, какую боль тому пришлось претерпеть в пути, более того, неся на плечах другого человека. Только его руки освободились, и ему самому потребовалась помощь, незнакомец сразу сказал, что рана поверхностная, внутренние органы не задеты, и распорядился побледневшей и растерявшейся от вида крови медсестре и священнику, чтобы ему просто как можно быстрее обработали раны и наложили швы. Другим человеком таки оказалась совсем еще молодая девушка, при осмотре которой сестра серьёзных повреждений так же не обнаружила, разве только небольшие ожоги в нескольких местах. Девушка эта пребывала в бессознательном состоянии ещё пару суток, и больной её вид чрезвычайно их беспокоил. И священника крайне удивило то, что когда они с медицинской сестрой приюта решили, что стоит молодых людей всё же отвезти в больницу – для этого дон Паоло даже готов был бежать в деревню и стучаться в дома без света, пока кто-нибудь не откроет и не согласиться помочь с транспортом – мужчина, глядя на них волком, крайне резко и убедительно выразил отказ, и переубедить его им так и не удалось. И говоря напрямую, они посчитали, что суровому гостю, даже в столь скверном состоянии, прекословить не стоит. Священнику даже с опаской подумалось, что тот в некотором легком помешательстве. Возможно, как говорят, в подобных случаях, у бедолаги случился посттравматический синдромом? Дон Паоло не знал. В конце концов, он лекарь духовный, а не телесный. И, слава Богу, что из деревни сразу согласилась приехать тётушка-хирург одной из нянечек.       Когда самое страшное, что могло произойти осталось позади, священник выдохнул с облегчением. Первое время, не желая беспокоить больных и докучать им своими вопросами, он дальше дверного косяка комнатки не ступал и справлялся исключительно о состоянии их здоровья, хотя его денно и нощно терзали вопросы, откуда эти люди пришли, почему пребывали в столь плачевном состоянии и есть ли родственники, которых стоило уведомить, что их родные живы и здоровы. Затем он всё же попытался завести беседу с мужчиной, однако тот говорил мало, неохотно, отделывался лишь односложными ответами. Вечером третьего дня пришла в себя девушка.       ***       Когда Тсуна открыла глаза, зрение её будто утопили в чернилах. Размытая пелена и иллюзорные кляксы, наконец, сложились в единую картину светлого, в полумраке кажущегося серо-сизым потолка. Ей показалось, будто разум её закутали в какое-то марево и не дают вылезти. Тсуна выдохнула, медленно села, и кровать под нею чуть слышно скрипнула, в этот же миг ей показалось, что где-то рядом зашуршала ткань.       «Хочу пить».       Голова болела и кружилась, и лишь бы хоть на краткий миг избавиться от безобразно плывущего перед глазами мира, девушка закрыла глаза, так и не открывая их, откинула одеяло, опустила ноги, дернулась, почувствовав пяткой холодный пол, и попыталась встать. И очень скоро ощутила, насколько затекли конечности и болит тело, когда ноги, задрожав, подкосились, а сама она едва не упала – благо под руку подвернулась какая-то твердая поверхность, на которую она успела опереться локтем, видимо, что-то опрокинув плечом – что-то с грохотом лязгнуло об пол. За спиной послышались быстрые босые шаги, затем кто-то рывком раздернул шторы. - Очухалась, наконец, - знакомый ей, но по-прежнему непонятно чей голос приблизился, и девушка почувствовала, как её больно хватают за предплечье и кидают обратно на кровать, - Врой, не рыпайся.       С трудом осознавая, почему её толкнули, Тсуна подняла голову и увидела перед собой нависшую над ней высокую худую тень, хмурое лицо, белую неровную челку... - Скуало-сан? – почему-то собственный голос, сиплый и глуповато-удивленный, показался чужим, - Что вы делаете в моей комнате? - Врой, тебе память отшибло? Соберись и начни компоновать обратно свои мозги. Ты даже не в Японии. Так что говори по-итальянски пока ты здесь, - сказав это, капитан почему-то бросил взгляд куда-то в сторону и замер, будто вслушиваясь.       Тем временем Тсуна озадаченно и несколько заторможенно оглядывала стены, обклеенные старыми зелеными обоями в узорах, тумбу с лопнувшей белой краской, упавшую настольную лампу у своих ног и шторы, которыми была обнесена кровать, и с нарастающим испугом в груди начала осознавать, что находится действительно не дома, и даже не на базе Вонголы. - Что произошло? – Тсуна, словно в полудреме, опустила голову, оглядывая себя, и, заметив, что из одежды на ней лишь длинная ночная сорочка, смущенно скрестила руки на груди, - Где мы? - Тебе объяснят. Когда начнут спрашивать, о себе – ни слова. Дом сгорел, ты нихрена не помнишь, - слова мечника ввели её в ступор, однако возразить она, очевидно, не могла, да и незачем было. К тому же, самочувствие её крайне мешало собраться с мыслями. - Что с Кролло? Помню, как он упал после X-Burner-а, а потом... – Тсуна потерла лоб, зажмурилась и раздраженно сглотнула сухим горлом, - ничего не помню. Вы меня вытащили?       Скуало кивнул: - Я сам не разобрался. После того, как мы разошлись, по взрывам понял, ты этого ублюдка нашла раньше меня. Когда я вас отыскал, особняк уже вовсю полыхал. Вы оба лежали в отключке. Я уж обрадовался, что ты сдохла... Что?       Девушка закрыла обратно дверцу тумбочки, не поднимая взгляда, облизнула сухие губы и нерешительно прохрипела: - Здесь случайно не найдется воды?       Даже не взглянув на капитана, Тсуна могла бы сказать, что лицо его исказило недовольство. Тем не менее, мужчина выругался, резвыми шагами исчез за шторой, послышалось, как шаги отдаляются к другому концу комнаты. Мгновенье спустя о тумбочку громко стукнулся полный стеклянный графин, из него на столешницу выплеснулось несколько прозрачных капель. Поблагодарив и потянувшись за столь любезно предоставленным шансом на облегчение, Тсуна с некоторым удивлением почувствовала, как рядом на кровать, скрипнув пружинами, грузно опустился сам капитан, и девушка, несколько неловко вытянув из-под него длинный подол сорочки, передвинулась. Затем почти с упоением, всего в несколько шумных глотков Тсуна опорожнила половину графина, поперхнулась, прокашлялась, выдохнула, и, обернувшись, увидела, как мужчина сидит, сгорбившись, упершись локтями в колени и сцепив пальцы замком. Смотрел он вниз, куда-то в пол. - Никто не должен знать, что мы выжили. Почему?       Смысл его слов едва до неё дошел. В голове её, тяжелой и раскалывающейся, на миг стало поло. Тсуна ещё раз хлебнула из графина, чувствуя, как начинает тяжелеть голодный, что она только осознала, однако уже полный воды желудок, дернула плечами в нервной усмешке, затем голосом полным недоумения обратилась к мужчине: - Я это сказала? - Врой, издеваешься?! – к голосу раздосадованного Скуало вернулась его обыкновенная сила, и Тсуна от неожиданности даже качнулась в сторону, думая про себя, как бы он не схватил её за грудки и не начал трясти, благо тело её едва слушалось, - Перед тем, как отключиться! - Если честно, я не помню. Извините, Скуало-сан. - В гробу я видел твоё «извините»! Ни Вонголе, ни Варии я не сообщил. Пока. Уверен, нас ищут. И не только они. Не пойми меня неправильно, Савада. Ты не мой босс. Будь ты хоть раз сто наследницей Первого, твоих приказов я слушаться не намерен. Но твоя гребаная интуиция... Я должен знать причину, по которой ты оставила чёртово кольцо Вонголы.        Тсуна невольно схватилась за тонкие пальцы, нервно их потерла, чувствуя, как становится неуютно от отсутствия на них перстня. В голове вновь всколыхнулась волна головокружения, вместе с ней в мыслях промелькнули обрывки воспоминаний. - Я плохо это помню. Единственное, что приходит на ум, это мысль, что я должна снять кольцо, пока не поздно. Я видела что-то, и подумала, что если они поймут, что Вонголе извес...       Оборвал Тсуну на полуслове громкий стук в дверь: - Извините. Я услышала шум, синьор, - послышался за дверью глухой женский голос, затем дверь скрипнула и в проёме показалась розовощекая полненькая воспитательница с косынкой на голове, - Всё в порядке? Ох, ваша спутница очнулась! Синьорина, как вы себя чувствуете?       В глазах женщины отразилась радостная суета от того, что больная пришла в себя, и в некотором роде доля ошеломления от вида её. Вид бледного остатка девушки со всклокоченным гнездом вороны на голове, в одной ночной сорочке сидящей в обнимку с графином рядом мужчиной, который за последние дни наконец-то изволил показать хоть какой-то выкидыш эмоции, её крайне удивил. Однако сказать ничего она не нашла, кроме сбивчивого: - Я подниму лампу? У-упала...       ***       Тсуна не считала, сколько дней они провели под сводами приюта. И была рада, что о личном её особо расспрашивать не стремятся – хоть сколько-нибудь вразумительной отговорки она придумать не могла, однако Скуало, как она могла догадываться, успел утолить вполне законное право знать жаждущих какой-то вымышленной историей. Иногда в дверь заглядывали пытливые до всего лохматые головы детишек, которых очень быстро сгоняли на улицу взрослые. Не менее любопытные нянечки и воспитательницы в первый день подходить к ней так же робели, бросая кроткие взгляды на пасмурного мужчину, который после утреннего пробуждения задерживаться в комнате привычки не имел, предоставляя Тсуне свободно выдохнуть в одиночестве.       Однако во время одного из очередных сонных часов, Тсуна почувствовала, как её сначала неуверенно, затем несколько решительней тормошат за плечо. Как оказалось, решив, что бедной девушке просто необходимо плотно покушать, кухня специально приготовила для больной питательнейший суп и ещё некоторое богатство закусок, при скромном, но восхитительном виде которых на пластиковом подносе с ромашками, Тсуна, как бы не скромно это ни прозвучало, едва не изошла слюнями. С радостным охом наблюдая, как худенькая девчушка радостно уплетает за обе щеки итальянские булки и бойко орудует ложкой, женщины общим мнением решили, что необходимо о ней хорошенько позаботиться, и окружили своих постояльцев столь щедрой заботой и вниманием, от которого Тсуне оставалось разве только с неловкой улыбкой рассыпаться в бесконечных «grazie», а Скуало, наспех что-нибудь пожевав, сбегать в неизвестность. Тсуна едва давила смех, наблюдая за тем, как капитан хмурился и изо всех сил своих притворялся, что не замечает, как миловидные синьоры бальзаковского возраста, как бы невзначай, поигрывают ему глазками и пышнотелостью, когда тот садился за общий стол или проходил мимо. Конечно же, после очередного приступа заигрываний, вслед мужчине дружный хор женских голосов заливался звонким хохотом. Очевидно, бравому мечнику непривычно было пребывать столь долгое время в женском обществе, который не пытался его убить – до смерти в их власти было разве только закормить и заухаживать «импозантного» мужчину. Одно Тсуну радовало – на крики и ругань Скуало хватало терпенья не срываться, по крайней мере, не чаще одного раза в день.       Не меньший интерес странный незнакомый взрослый вызвал у ребятни, которая в силу своего неутолимого любопытства и озорства всегда околачивалась неподалеку от него, а иногда, осмелев, начинала осыпать градом вопросов, зачастую прямодушных и неожиданных. Дети за ним бегали стайкой шумных спотыкающихся цыплят, пока тот поистине виртуозно, как и полагается, профессиональному киллеру, каким-то образом не умудрялся оторваться и исчезнуть с их вездесущего поля зрения.       Тсуна, конечно, прекрасно осознавала, что скрываются они не от кого-нибудь, а от самой Вонголы, и долго они в приюте оставаться не собираются, тем не менее, ей показалось излишеством то, что они должны были обходиться совершенно без общения, чего видимо и добивался Скуало, когда в один из злополучных дней едва не прибил её, когда Тсуна предложила помочь воспитателям и сходить в деревню за продуктами, и на повышенных тонах объяснил, что ей следует перестать любезничать со всеми вокруг и «меньше светить везде мордой». Умозаключение, если подумать, было вполне логичным, с учётом того, что по деревне слухи разлетались столь быстро, что предмет всеобщей молвы едва успевал шагнуть за порог, как соседи уже пребывали в курсе, сколько у злосчастного было любовников и из какой области Сицилии кожа его ботинок.       Единственный, с кем Скуало мог общаться хоть какое-то продолжительное время, был дон Паоло, священник из католической церквушки. Приземистого мужчину в летах, с круглым пузом, что выступал из-под тёмный рясы, издалека можно было заметить не столько по длине одежд, сколько по какой-то медвежьей походке и старомодному светло-коричневому, почти горчичному жилету с деревянными застежками, которую он носил почти в любую погоду.       В один из вечеров, дон Паоло присоединился к работникам и подопечным приюта за ужином в благоприятном расположении духа, а после, допив последнюю чашку чая, хлопнул в ладоши и радостно объявил, что решил вопрос с проживанием, пропитанием и средствами их временных постояльцев. Когда трапеза завершилась, дон Паоло поманил Скуало и Тсуну пальцем, приглашая подышать их свежим воздухом. Жаркий полдень уже несколько часов как сменился упоительной прохладой, во дворе приюта зажглись фонари. Свет их падал на густые кроны оливковых деревьев, играя на каменных тропинках причудливыми тенями. Под одной из старинных олив стояла деревянная лавка, на которой они и устроились. - В нашей деревне я не нашёл мест, где вы могли бы поселиться. Однако вчера я ездил в Кальтаджироне* к своему другу. У него, кстати говоря, своя гончарная мастерская, и тарелки для росписи я покупаю исключительно у него. Для детишек он отдает оптом за полцены, но уверяю вас, вы мало где найдете посуду такого качества как у него! Он настоящий мастер своего дела! – священник рассыпался в жестикуляциях и похохатывал, затем, заметив на лице мужчины хмурое выражение нетерпеливой скуки, встрепенулся, - Ах, о чём это я? Вспомнил. Так вот, в Кальтаджироне я встретил свою старую знакомую. Она тоже по делам в город приехала. Добрейшей души синьора! Когда я обмолвился о вас, она предложила взять вас к себе на работу. У неё двор и хозяйство немалое, а лета, как бы это сказать, уже не те, чтобы справляться со всем одной, вот. Вы согласны?       Тсуна, сидевшая рядом с доном Паоло, подняла на стоящего напротив Скуало взгляд, выжидающий и вопрошающий. Она в курсе содержания разговоров, которые мужчины вели, не была, однако стало ясно, что капитан зря времени не терял. - Согласны, - Скуало на её молчаливый вопрос, разумеется, не ответил, лишь на краткий миг взглянул и повернулся к дону Паоло, - Спасибо, старик. - Отлично. Тогда завтра с утра в дорогу.       Ладони мужчин хлопнули в рукопожатии. Тсуна как-то вымученно улыбнулась и поблагодарила дона Паоло, однако, видимо, подумав, что нерадостный вид её вызван перенесенной болезнью, старик ободряюще потряс её по плечу.       «Надеюсь, мы скоро вернёмся домой...»