Чернила

Семён бледный, будто никогда не бывает на солнце. Немного лишнего веса. Всклоченные волосы. Несколько почти сошедших прыщиков. Щербинка между передних зубов. Тонкие, слегка приоткрытые губы, между которыми сейчас виднелся дразнящий розовый кончик языка. Он не похож на все эти античные скульптуры. Сидит за кухонным столом, сгорбившись в очередной раз над баночкой чернил и листом бумаги. Аккуратно выводит очередную фразу острым пером. Вот наконечник легко скользит вниз, оставляя за собой крупный широкий чёрный след. И сразу же вверх, едва касаясь бумаги, расчерчивая едва видимую линию. Вытереть перо тканью и снова едва погрузить его кончик в чернильницу. Продолжить свою дурацкую каллиграфию. Пальцы Семёна нельзя назвать пальцами пианиста, которые все считают такими красивыми. Нет, его во много раз лучше. Выступающие костяшки. Проступающие под кожей от каждого нового движения сухожилия. Вены, превосходно виднеющиеся под тонкой и почти неестественно белой, чуть суховатой оболочкой. Крупные фаланги пальцев с чуть выделяющимися суставами почти до синего состояния сжимают рукоятку пера. От них никогда не будешь ожидать силы, таящейся на самом деле. Неровные ногти. В кожу то тут, то там въелись, намертво впитались всё те же чернила. Он так сосредоточен, что и не замечает уже пропитанной тряпки в руке, когда решает почесать щёку. Туда вновь упала непослушная прядь, выбившись из-под ободка. Лёня на это смеётся тихо, зажимая рот рукой. А после борется с желанием провести по щеке и стереть пятно. Чернила на вкус противные, но Семён ими уже, кажется, пропитался насквозь. Так и хочется сейчас несильно прикусить его за мочку уха. И это так легко сделать, ведь в данный момент для Семёна есть только он, перо, чернильница и бумага. Зайти за спину. Тихонько и быстро укусить за ухо, в это же время обнимая. Провести по рукам, отобрать и положить на стол инструменты. Сплести вместе пальцы. Добраться до такого манящего языка. Нет, нельзя, он до самого вечера будет дуться. Лёня с тяжёлым вздохом отворачивается и старается прогнать вспыхнувшие в воображении картины. Не проходит и пяти минут как он поворачивается обратно и снова безмолвно наблюдает.   - Всё! - голос неожиданно ломает установившуюся уютную тишину. Слишком громко. Слишком бодро. Слишком. Лёня лишь жмурится. Семён тушуется, только сейчас увидев кого-то перед собой. Смущённо отводит взгляд и отворачивается, беря телефон в руки. Когда он поворачивается, то щёки у него все красные, как и кончики ушей. Несколько фотографий спустя, когда телефон убирается в сторону, а альбом отправляется на полку досыхать, лицо и уши всё ещё горят. Семён не спрашивает, сколько Лёня здесь. Лёня не сказал бы, даже если бы Семён спросил. Вместо этого раздаётся тихое: "Спасибо". И лёгкий мазок тонких сухих губ по колючей короткой щетине. Но эти губы через секунду пойманы другими в коротком прикосновении. Лёня отстраняется и, улыбаясь, проводит рукой вдоль пятна на чужой щеке. "Чернила."