Что-то не так.

      Что-то было не так.       Эта мысль пугающим чёрным маячила перед глазами, не давая сосредоточиться на, казалось бы, таком важном собрании глав орденов. Грубые пальцы с силой массируют виски, призывая Не Минцзюэ собрать последние остатки внимания хотя бы в последний день, когда глава Цзинь, наконец, соизволил явиться. Цзинь Гуанъяо отсутствовал по болезни и, вроде бы, даже врачи подтвердили, но в голове главы Не тревожным колокольчиком звенело о том, что что-то не так.       Ровно таким же звонким и назойливым, но и столь родным, каким переливается голос Не Хуайсана, когда он смеётся. Брат смеялся всё реже, улыбка сменялась фальшивкой, блеск в глазах потухал. Не Минцзюэ научился ценить искренность Хуайсана. Научился любить его настоящего, но и ценить его игру. Пока ещё слишком неопытную, но с задатками мастерства. Не Хуайсан будет хорошим главой. Уходить, оставив пост ему, перестало быть главным страхом. Вместо него пришёл кошмар, что придётся оставить младшего брата одного. Без крепких объятий, без горячих поцелуев перед сном и ленивых поутру, без постоянного напоминания того, что его любят. Без надёжной поддержки родного человека, что всегда будет стоять щитом у него за спиной, защищая от сплетен и каверз.       Цзинь Гуанъяо улыбается тонкими губами, говорит что-то своим приторно-сладким голосом, смотрит лелея и учтиво кивает на каждое слово. Он тоже играет. Но его игра становится противна старшему Не, в то время, как игрой брата он может наслаждаться вечно. И в игре Гуанъяо мелькает то самое чёрное, заставляющее сжаться сердце и нетерпеливо стучать пальцем по столу, то самое «Что-то не так».       Из Ланьлина Не Минцзюэ вылетает немедля, удостоив остальных глав лишь коротким прощанием и подняв волну недовольства, но это всё мелочи. Такие неважные мелочи по сравнению с набатом бьющей по вискам мысли, по сравнению с разбушевавшейся в такт неугомонному сердцу бурей, грозящей выплестись и покрыть волнами агрессии всё живое и неживое в округе двадцати ли, если Не Минцзюэ сейчас же не увидит брата.       Его тонкую и стройную фигуру, лёгкие одежды, накинутые по принципу «Пусть холодно, но зато красиво» на хрупкие плечи. Минцзюэ вдруг невообразимо сильно захотелось увидеть, остались ли его отметины на Хуайсане после их последней ночи или уже успели сойти. И тогда он оставит новые. Будет целовать долго, влажно и горячо, поминутно прикусывая и тут же извиняясь новыми поцелуями. А потом он спустится ниже.       Сердце ухает вниз трепещущей пташкой, когда не получается отыскать любимую фигуру даже с десятой попытки. Не Хуайсан всегда встречал брата, всегда стоял у ворот, всегда кидался на шею так, будто они не виделись как минимум два года. Попытки внушить себе, что брат ещё спит или только ещё одевается приносят нулевой результат. Всё громче отдаётся дикий ритм пульсации, всё громче кричит всё внутри о том, что что-то не так.       У выбежавшего навстречу слуги лицо бледнее полотна, а руки дрожат. Он лепечет что-то заплетающимся языком, но Не Минцзюэ даже не слушает - отпихивает его в сторону, расчищая себе путь в комнату брата. Перед сознанием маячат картинки светлых покоев, нежных клубов дыма благовоний, шелест спадающей с соблазнительного тела одежды. Только вот сейчас Минцзюэ это всё даром не нужно. Лишь бы увидеть Хуайсана, убедиться, что с ним всё хорошо, что он в порядке.       Пустая комната. Тишина, в которой тикает, будто отсчитывая нечто неизбежное «Что-то не так». Слуга, спешивший за своим господином, лепечет что-то о зале предков, и ноги Не Минцзюэ несут того сами, спотыкаясь на пороге.       Потому что зал предков приветствует его изящным гробом, украшенном цветами. Таким же изящным, каким был Хуайсан.