This Place Was a Shelter

TW: Стокгольмский синдром, собственичество, проблемы с психикой, ограничение свободы. Данная работа может показаться романтизацией нездоровых вещей, но автор не поддерживает подобные отклонения. Происходящее описано только в отношении вымышленных персонажей и никак не должно находить отклика в реальном мире, не в таком формате. Помните, пожалуйста, что ограничение чужой свободы, удержание против его воли и любые проблемы с психикой – это не романтично и неправильно. Именно поэтому я старался создать в некоторых моментах ощущение отчаяния и безнадеги: эта работа не «флафф», а «драма», вне зависимости от финала.

***

      Это можно было бы даже счесть по извращенному смешной шуткой. Очередной насмешкой судьбы, которых и так было сполна к, казалось бы, столь малочисленным годам. Но только вот, несмотря на какой-то там второй десяток, уже лишь рассеяно думал, может ли быть еще хуже, когда с детства не видел никакого стоящего просвета? Подножка за подножкой, снова и снова, зачем-то, снова вставал, хоть на себя самого было плевать. Вперед гнало, наверное, только желание привнести в мир хоть что-то хорошее, помочь хоть кому-то собственными руками или, как бывало привычнее, словами.       Было плевать, сколько ранят в ответ – привыкать нужды не было, когда и тело, и душу терзали с малых лет. Когда и так всегда знал, что у собственной истории будет отнюдь не счастливый конец, сколько бы не твердил это близкий, почти отеческий голос человека, которому, казалось, было больше дела до него, неродного, чем тому, кто был отцом. Словно вся жизнь ирония, а?       И не стоило бы удивляться и сейчас. Поверить в другого человека, который как только переступил порог квартиры засверкал лживым шаблоном, маской, не замечаемой другими людьми – было достаточно просто. Влюбиться, почувствовать по-иному забившееся собственное сердце – страшнее. Не от того, что «в плохого» или «не того», нет. От того, что для другого человека не подходит сам, что просто мимолетное увлечение, в конце концов, их встреча началась со лжи, верно? Прямо так, друг другу в лицо. И лгали оба, недоговаривали, увиливали и вместе с тем…       Вместе с тем, они оба кричали «подлови меня на вранье». Оба хотели, чтобы один поймал другого. И они оба были в ловушке, правда? Только вот ему себя было совершенно не жаль, так и хотелось протянуть руки, сказать: «давай, сдай меня тем, кто прислал тебя». И протягивал. И говорил.       Ведь что его жизнь, бессмысленная с самого начала, стоила против чужой, той, которая переживает за родного человека? За него же не переживал никто. Простая бродяжка, что коротала свои дни за попыткой вытянуть людей со дна психологическими уловками, фокусами. Когда-то получалось. А иногда, в виде перерезанных вен, нет.       Дела минувших дней. Особенно теперь, когда с каждым сеансом, что служили лишь прикрытием для повода встретиться, тянуло ближе к тому, кто должен, просто обязан, стать гибелью, последней остановки. Он никогда не сомневался в том, что выбирая между кем угодно и ним – никто не выберет его. От того и каждая встреча была так ценна, пускай и приближала к финалу эту короткую, по его мнению, грезу.       От того и поцелуи, каждый из которых считал, прикосновения – будь то случайные или нет, слова, что выбивались из-под фальшивой маски, что были искренними, настоящими, именно «его», а не марионетки в чужих руках были для него так ценны. Можно сказать, и вряд ли покривит душой, что бесценны.       …что не вспоминал их все в момент, который, был уверен – последний. Когда стоило переступить порог дома, сразу было ясно – что-то не так. И когда нащупывал оружие, лишь рефлекторно надеясь защитить себя, когда срывался на дрожащее «не приходи» в телефонную трубку, когда все тело било в панике – тоже.       Смотря на чужое мертвое тело в голове звучало лишь одно: «он не придет».       А он – пришел.       И просто смешно, как «последним» этот момент стал вовсе не для того, для кого предназначался изначально. И как уморителен тот факт, что проглядел, а может, не захотел видеть, как ситуация выходит из-под контроля.       Только смеяться не хотелось вовсе.       Казалось, обычный день, настолько «обычен», как мог быть в его изначально ненормальной жизни. По крайней мере, в спину не дышала опасность, не настолько отчетливо, как могло быть – и на том спасибо. Звонок в дверь, конечно, приходится неожиданностью, но лишь до первого взгляда в глазок, к которому подкрался на цыпочках. И удивительно, как научился успокаиваться от вида лица, которое стало таким дорогим сердцу, когда привык всегда быть настороже, всегда готовиться к худшему. А тут даже не смущает, что перед приходом не было даже телефонного звонка, казалось, такого естественного и само собой разумеющегося – как часто кто-то приходит не в свой дом без предупреждения и неважно, как были бы вы близки, а?       …не насторожило. Не после всех тех нежных и бережных чужих прикосновений, таких странных и непривычных, когда даже мысль о том, что можешь сравнить себя с некой хрупкой бесценностью в чужих глазах, была просто смешна, абсурдна. Не после того искреннего беспокойства, страха во взгляде, словно действительно было не наплевать, словно именно в этом не было лжи, той, с которой началось их знакомство. И в признания хотелось верить.       Странно пустить кого-то к себе вот так просто, странно не почувствовать чужого напряжения, когда обычно не списал бы это на усталость и стресс. Странно с теплотой улыбаться, искренне, не замечать тех странностей, едва уловимых, в чужом поведении, что обычно никогда бы не пропустил раньше.       Разве ему не улыбались все также ярко, как и раньше, не говорили таким же бархатистым голосом? Тем, что так сильно убаюкивает, стоит сделать глоток из собственной чашки, один, другой и…       Паника не успевает включиться. Попытка встать с места больше рефлекторная, неудачная и только благодаря чужим рукам удается не упасть. Сознание лениво собирает мысли в разумную цепочку, взгляд рассеянно поднимается выше, тщетно силясь сфокусироваться на лице мужчины. И даже руки не хотят слушаться, не цепляются, соскальзывают прочь с чужого пиджака безвольными плетьми.       Наверное, стоило бы испугаться, хотя бы сейчас, тогда, когда сознание понимает, что происходит. Имеет догадки. Предположения. Ведь с самого начала и так полагал, что таким и будет конец этой истории, верно?..       Только вот кажется настолько абсурдным, не стыкующимся в мозгу. Ведь все то беспокойство, вся та нежность и бережность, что он получал – разве он ошибся и принял ложь за правду? Снова возвел себе незаслуженные им воздушные замки и сам виноват в том, что обманулся, а?       В конце концов, кто он таков? Так, ошибка от жизни, с самого своего рождения. Глупо было верить в то, что кто-то захочет быть с таким опороченным, грязным человеком. Которому с малых лет объяснили: «счастье» - это не для него, не заслужил.       …и все же, несмотря на это, слабеющее сознание не хочет в это верить, в то, что именно этот человек мог так поступить. Не хочется, нет, абсурд, зачем же тогда так бережно касались чужие руки, зачем так ласково звал голос, зачем так оберегали, доказывали обратное, ради чего? Очередная ложь?..       Столько вопросов, непонимания, но сил на них не хватает, слишком уж безвольно собственное тело оседает в, видимо, обманчиво бережном объятии. А мутнеющее сознание только и может, что заставить губы произнести растерянное, тихое и единственное:       - Роберт?..       Словно калейдоскоп. Набор слишком ярких, на контрасте с невыносимой темнотой, слайдов, на которые смотришь рассеянно, будто на них и не твоя вовсе жизнь. Даже те, самые жуткие, пусть и отчетливо врезавшиеся в память, из юности, те, которые никогда не сотрутся полностью, даже с годами, нет, останутся навсегда, изредка покалывая неприятными иглами уставший рассудок. Только сейчас не беспокоят, слишком спокойно, безразлично. Будто парень бродит посреди поля с высокими колосьями, бездумно перебирая их пальцами. Словно ни о чем волноваться не нужно, только изредка поворачивать голову в сторону меняющихся картинок.       Он о чем-то переживал? Что-то его угнетало? Волновало? Кажется, он не всегда был в этом поле. Кажется, стоит тьме слегка расступиться, на считанные секунды, то он слышит автомобильный гул, успевает приметить отдаленно знакомый силуэт. Но лишь на столь жалко малый промежуток. И снова непонятный калейдоскоп, который зачем-то напоминает ему о том, как жил.       Умер? Умирает? Спит? Все эти слова сейчас кажутся абсолютно синонимичными, равноценными и ни одно из них не пугает, ведь…разве был в жизни кто-то важный, ради кого стоило жить? Разве…       Короткий взгляд в сторону от колоска, который легко поддел пальцами, туда, где калейдоскоп вновь сменяет одну картинку другой. И от вида темноволосого мужчины, в чьих глазах столько нежности и трепета, щемит сердце. Парень тянет руку к картине, которую, как ему думалось, он никогда не видел прежде, касается своими пальцами чужой ладони, что будто касается его собственной щеки: бережно-бережно. И так отчетливо слышится мягкое и ласковое:       - Флори.       Парень резко отдергивает руку прочь, как от огня, что смеет нарушить его безмятежность. Этот оклик такой знакомый, даже можно сказать родной, что в момент разум охватывает паника, что разрывает на части. Почему этот голос, что не должен был звучать, настолько реален? В момент, когда словно кто-то действительно ласково огладил его по щеке, это же просто…       Бред. Собственные осколки памяти никак не укладываются обратно, словно все это и было не с ним. Словно не его сознание сейчас разрывает на части, когда одновременно хочется остаться и здесь, где так спокойно и тихо, так и вырваться туда, где был.       …Куда он хочет вернуться? К чему?.. Или, быть может, к кому?..       Ощущая себя загнанной ланью, парень оглядывается на сменяющиеся картины. Примеряет их на себя, одну за другой. И как бы не хотел часть его отринуть все прочь, названия даются каждой из них.       «Детство». Картина, где родной отец не желал смотреть лишний раз. Братья, что старались не замечать, кто старающийся сбежать из семейного ада, кто наоборот слишком легко прекратившийся бороться с бурным течением, уносившим на дно. Сестра, что была еще большим ребенком, которого хотелось уберечь как можно дольше от правды. Мать, которой было все равно.       …картина, которая пропитывалась все большей болью и отчаянием, стоило оказаться вне стен дома, почти что буквально выброшенный в помойную яму. Туда, где не стеснялись ни жестокости, ни эгоизма. Туда, где превозносились собственные низменные желания, а чужие боль и страх были ничем. Просьбы остановиться, да вообще любые просьбы – никогда не будут услышаны. Картина, которая все больше превращалась в обугленный холст и даже периодические посещения едва знакомого мужчины, которые воспринимались такими…странными, непривычными, несмотря на то, что для многих наверняка были бы самыми обычными и скучными, не спасали его. Пускай тот и рыдал, словно за них двоих, читал урывками вслух, в бессилии сжимал чужие руки в своих – будто переживал за родного сына, разве могло не остаться от этой картины отпечатка?.. Того, что на всю жизнь.       «Юность». Очередной холст, очередная попытка сделать что-то если не прекрасное, то хотя бы сносное. Влюбленность, любовь, та, что без ответа, что не спасает другого человека, а, быть может, даже толкает того к еще большей грани – как знать. Постоянное бегство, вечные прятки и кажется, что ото всех и сразу. А ведь не должен был устать к столь юным годам, а? Не должен считать, что его жизнь не стоит и гроша, а выживать, существовать, только рефлекторно, ради неясной, смутной мечты помочь миру стать чуточку лучше? И откуда только столько невнятной веры, неосязаемой надежды – и даром, что не в сторону себя. И холст получается мягко говоря странной картиной.       «Молодость». Неясная пора. Незавершенность. Отчаянные попытки протянуть руку как можно большему количеству людей, помочь им в их проблемах, указать путь. Нелепо, когда сам собственный не видишь. Лишь тупик, немую покорность, ту, что родилась из усталости – сколько можно бегать? Поймают – и пусть, пускай, расплата же за то, что слишком многое знает – должна наступить, верно? А перед этим он просто поможет как можно большему количеству людей.       Как, например, этому странному мужчине, что едва переступил через порог, как тут же усилил то чувство опасности, что породил одним лишь своим звонком до этого. И с каждым словом, каждым жестом, натасканная годами интуиция буквально кричала – это все фальшь. Это – его личный билет на последний акт собственного спектакля.       И все же, вместе с тем она же вторила о том, что человек, сидящий напротив него в кресле, заложник обстоятельств. Что прячет горечь под маской напыщенного идиота. Жизнь уже давно научила: не все тем кажется, что мерещится на первый взгляд. И если его собственная погибель спасет этим чужую жизнь – он готов. Хоть на что-то сгодится, а?..       Кажется, картина должна быть залита черной краской. Тогда откуда на ней проявляются эти странные светлые цветы?.. Это странное чувство, от которого щемит в груди, заходится ходуном сердце – хочется быть ближе, узнать о чужой боли, помочь как можно больше. И ничего не требуя взамен, ему ничего не нужно, но –       От пристального взгляда бросает в дрожь. От первого мимолетного касания собственный губ к щеке лицо трогает румянец. А от первого поцелуя подгибаются ноги.       Глупо, нелепо. Наверное, немного наивно. Наверняка, опять напридумывает лишнего и все снова рассыплется в прах, оставив лишь ноющую боль в груди. Ведь не мог этот мужчина найти его просто так, не мог прийти ни для чего личного. Он сам не из тех, кого ждет счастливая романтическая комедия. И все же…хотелось верить.       В каждое из бережных ласковых прикосновений, в те самые, которые после отдавали жаром, а по телу пробегала крупная дрожь, заставляя голос рваться наружу. В каждую улыбку, громкий смех, словно никого из них не угнетало прошлое. В каждое прикосновение руки к руке. Словно самые обычные люди, что вышли на свидание в парке. И так смешно, что такая простая вещь в его случае звучала так абсурдно.       Так абсурдно, когда тело бьет крупная дрожь, только теперь уже от страха и ужаса. Когда сидишь над истекающим кровью телом. Когда мужчина, которого просили не приходить, врывается в комнату, уговаривает тебя, охваченного истерикой, опустить пистолет. Мягко, просяще. Даже когда тот упирается дулом в его грудь.       …разве можно после этого не просить забрать его тебя к себе домой, и пускай, что не задавал никаких лишних вопросов, пускай сказал, что «решит проблему». После этого рядом с ним себя можно чувствовать никак, кроме «комфортно». И впервые настолько сильно хочется быть как можно ближе. Насколько это возможно.       И что же, все правда обратилось в пепел, а? Теперь, когда картина замирает на последнем мазке, с той чертовой чашкой? Быть может, ему просто померещилось? Наверное, это просто дурной сон. Нет, он хочет проснуться. Ему нужно проснуться. Ведь не могли ему так искренне лгать о том, что не пережили бы, случись с ним что-то, верно?..       Флориэно Ферраро. Роберт Вишневский. Их история не могла так закончиться, верно? Он не хочет заканчивать ее на неопределенной лжи. На домыслах. И поэтому, нужно проснуться, нужно-       Очередное мягкое прикосновение к щеке: Ферраро рефлекторно морщится, прежде чем с усилием приподнять веки.       - Роберт?.. Где-- - парень смаргивает раз, другой, пока мир наконец не приобретает четкие очертания и не становится очевидным, что окружение совершенно ему незнакомо. Только вот осекается он не из-за этого, не совсем. А от того, насколько…странная улыбка играет на чужих губах. – Роберт?..       В виске резко проскальзывает короткая боль, и эта вспышка напоминает о том чае, воспоминание о котором подкатывает к горлу неприятной ассоциацией из прошлого. Становится тошно. Мерзко.       Больно.       - Зачем ты?.. Почему, Роберт? – с горечью, почти жалобно спрашивает Ферраро, а затем удивленно ловит, как чужие глаза расширяются в непонимании. Нет, здесь определенно что-то не так.       - Разве ты не понимаешь?.. – на ответный вопрос мужчины Флориэно лишь осторожно покачивает головой, не решаясь даже подать голос. – Это же все для тебя, для твоего же блага!       - …Роберт, о чем ты говоришь?.. – парень едва сдерживает дрожь в голосе, но не может не сдержаться и не отпрянуть прочь от протянувшейся к нему руки, отчего непонимание в чужих глазах становится еще более отчетливым.       - Мы будем жить здесь, вдвоем, вдали ото всех. Разве дом просто не замечательный? Я старался подобрать его в местности, где не только безопасно, но и тебе понравится. Теперь все у нас всегда будет хорошо и с тобой ничего не случится. – все больше мужчина пугает его, все сильнее походит на сошедшего с ума и парня Ферраро пробирает дрожь. – Столько комнат и все в твоем этаже. Но только покидать дом запрещено, это для твоего же блага, хорошо?       Флориэно чувствует, как внутри все переворачивается и холодеет, даже несмотря на то, что Роберт смотрит на него все, казалось, таким же теплым и нежным взглядом, что и прежде. Только не надо даже иметь образования психолога, чтобы понять: происходящее ненормально.       Он – болен. Ему нужна помощь. Иначе…       «Ну же, мой Флори, разве это не идеальная жизнь для тебя?»

***

      - Роберт, отпусти, не надо! – отчаянный выкрик, до хрипа, до горьких, обжигающих щеки обидой слез. Под град ударов, что обрушиваются на чужую спину раз за разом, с таким же остервенением, ровно как с такой же бесполезностью – его не слышат. Вишневский упрямо тащит его в самую дальнюю комнату, ту, из которой парень так старался сбежать. Но наполняло изнутри отчаянием вовсе не это осознание, нет. А страх того, что не знал, чего теперь ожидать от ставшего когда-то таким близким человека. А знал ли он его теперь? Мог ли с уверенностью сказать, что не пострадает?..       Теперь он ничего не знал. Не понимал. И это рождало животный страх, тот, который возникает из чувства самосохранения.       Стоит оказаться на кровати, как Флориэно моментом отползает к стене, вжимается в нее спиной, бегло озираясь в поисках того, чем можно было бы себя защитить. Так, на всякий случай. На тот, когда неожиданно сам для себя жмуришься, чуть ли не сжимаешься в комок, стоит мужчине склониться к его лицу. Столкнуться взглядом сейчас – страшно. А от мягкого прикосновения чужих пальцев к волосам парня по телу пробегает мелкая дрожь. И какому именно чувству она принадлежит – неясно.       Быстрые шаги, хлопок двери в комнату – Ферраро судорожно выдыхает, прежде чем спешно вскочить на ноги и затравленно заозираться по сторонам в поисках чего-либо подходящего для самообороны. Здравый смысл кричит о том, что нужно бежать, все те познания в психологии, что он накопил за года – кричат о том же. Им обоим нужна помощь, это ненормальная ситуация и на одной попытке побега он не сдастся. В конце концов, это важно и для него, и для человека, которого он…любил. Даже сейчас, верил в лучшее, в то, что есть выход, что…       Едва дверь сухо скрипнула, парень моментально захлопывает ящик тумбочки, резко разворачиваясь к выходу и настороженно замирая, словно дикий зверек, в любой момент готовый броситься прочь, какой угодно ценой. Он уверен в этом, абсолютно точно уверен, но… ха, как часто людям свойственно переоценивать себя, а?       Только взгляд опускается чуть ниже, на чужие руки, как по телу пробегает болезненная судорога, что заставляет пошатнуться и отступить назад. До похолодевшего нутра, до болезненно шевельнувшихся воспоминаний. До пересохших в момент губ и задрожавших пальцев.       - Нет, не надо, пожалуйста. – едва слышный шепот, что отдает хрипотцой, от этого еще более не разборчивый, он не достигает чужого слуха. Вишневский лишь подступает ближе, даром что медленно и осторожно – цепь в его руках бряцает от этого не менее оглушительно. До болезненного спазма в горле, до желания разрыдаться прямо сейчас, когда забытый было шрам вновь неприятно заныл. Вот так просто.       - Все в порядке, доверься мне, ладно? – вкрадчивый голос, что с каждым шагом подбирается все ближе. Ему опасно верить, сейчас абсолютно точно, но какие варианты остаются, кроме того как пятиться обратно, к кровати, до того момента, как не споткнешься о нее, не осядешь вынужденно на краю, словно в трансе наблюдая за тем, как Вишневский опускается перед ним. Звучит романтично, да? Но только звучит. – Пусть ты и был непослушным, но тебе не будет больно.       Ложь. Словно вернулись к самому началу – настолько сильно она обжигает, как и кольцо цепи, что защелкивается на лодыжке, пусть и не на той, что украшает извращенный браслет, тот, который никак не снять и что будет с ним всю его жизнь. И голова кругом, и тошнотворный ком подступает к горлу, становится тяжело дышать. А кровать прогибается рядом под чужим весом и секунду позже длинных волнистых волос парня вновь касаются пальцы мужчины.       Этот контраст бережных прикосновений, ласковых ноток с ужасающей реальностью поступков просто сводит его с ума.       - Тут мы будем в безопасности, все хорошо. – сбивчивый шепот Вишневского проскальзывает в сознание, что старается отгородиться от того факта, что снова оказался в клетке. Теперь уже полноценно. Тщетные попытки, когда хочется истерично рассмеяться. До слез. А мужчина, будто чувствуя это, соскальзывает с волос кончиками пальцев к скулам, осторожно поворачивает к себе его лицо. Заставляя произойти то, чего так не хотелось: столкнуться взглядами. – Никто тебе не навредит, Флори, никто тебя не заберет, слышишь? Все теперь будет хорошо, если останешься здесь, верно?       Иллюзия диалога, словно его мнение тут что-нибудь да решило. Ты ведь уже все для себя решил, да, Роберт? Или твой воспаленный рассудок, что пошатнулся от происходящего, задвинул здравый смысл за себя – это не столь важно. Ты просто не слышишь ничего другого, кроме простого «здесь – рай, здесь – безопасно». И не видишь, как построил клетку, если не на двоих, то для одного – точно.       Только сдаваться нельзя, он обязательно найдет способ сбежать, помочь, так ведь не может продолжаться вечно, это неправильно, это сгубит их обоих. Как только свыкнется с цепью, как только та перестанет обжигать кожу неприятным воспоминанием из прошлого – так он вырвется, конечно же вырвется, тогда, когда на кону стоит не столько его, сколько чужая жизнь – нужно быть сильным и тогда точно…       - Я люблю тебя.       Мужчина прижимает его ближе к себе, бережно гладит по волосам, перебирая пряди – так ласково и нежно, словно ничего не изменилось. Словно они просто обычные люди, что живут в просто загородном домике, способные в любой момент съездить к родным, друзьям и жить спокойно. …словно сейчас один из них не на цепи, не пытался сбежать прочь совсем недавно.       - Я люблю тебя, Флори.       Слезы подступают с новой силой, и он честно пытается держаться, быть сильным, ради них обоих, абстрагироваться от теплоты и мягкости в голосе мужчины, не обращать внимания на поглаживания, что в объятиях скользят вдоль позвоночника, правда, он пытается. Пытается не думать о том, что раньше было также, что, быть может – сам сошел с ума, надумав себе, что что-то не в порядке, что отчего-то вся эта ситуация неправильна. Держится за собственный рассудок из-за всех сил.       …но поцелуй в собственную макушку вместе с тем привычным каким-то восхищенным, что ли, вздохом, добивает его до конца. До соскальзывающих с ресниц слез и прижимания к мужчине как можно ближе, так, чтобы можно было сильнее обнять, пока тело подрагивает от отчаянных рыданий. А тот списывает все на стресс, на ошибку, ничуть не понимая причины. Не понимая больше самого себя.       И от этого разрывает сердце настолько, что едва находится силы на хриплый отчаянный шепот, что растворяется в постепенно темнеющей комнате:       - Роберт…

***

      Сколько уже дней прошло?.. Даже перестав считать, на подкорке сознания все равно рефлекторно откладывалось: примерно неделя, может, чуть больше, может, чуть меньше. Какая разница? В этом нет никакого смысла. Не тогда, когда сознание все больше свыкалось с происходящим, лишь изредка всколыхиваясь резким «так не должно быть, это неправильно».       А возможности сбежать все не предоставлялось. Мужчина, будто дракон, тщательно оберегал свое сокровище: вечно закрытые двери, а то, что могло бы помочь парню – строго под замок. И сам – всегда подле, всегда поблизости, исчезая из виду только по необходимости. Казалось бы – что в этом хорошего, особенно когда бряцает на ноге вновь цепь? Нужно рвать, метать, бежать прочь, но сколько не пытался достучаться словами до Роберта – тот будто не слышал его вовсе, лишь непонимающе улыбаясь, смаргивая вновь и вновь с вскинутой в вопросе бровью. Словно Флориэно и вправду нес только беспросветную чушь, а не простые здравые вещи.       И от этого контраста, отчаяния без намека на улучшения, надежда тухла все сильнее, все больше в душу западало другое.       Как мужчина чуть ли не постоянно носит его на руках, как трепетно заправляет за ухо чужую выбившуюся прядь, с какой любовью и теплотой заглядывает в глаза, широко улыбаясь – и это так пугало в самом начале. А теперь с каждым днем было все привычнее, все теплее казались вечера у камина, когда руки мужчины перебирали длинные пряди, собирая их в очередную прическу. Бережно вплетая то ленты, то цветы, отодвигаясь, любуясь, извиняясь за каждое случайное прикосновение к шее, от которого по телу парня пробегали мурашки, в такт срывавшемуся с губ вздоху.       Он – корил себя за это, за то, как все это становится только привычнее, нормальнее, тогда, когда нужно стоять на своем, не давать пошатнуться своему рассудку, когда чужой – уже в агонии. Корил за то, что со временем к рукам мужчины хотелось прильнуть все ближе, как раньше, словно ничего и не изменилось. А Вишневский только извинялся за то, что думал, будто его «сокровищу» неприятно, противно. От того и не касался теснее, ближе, как было раньше, позволял себе самую малость. Будто оберегал парня не только от мира, но и от себя – тоже.       «Разве это не то, что ты хотел?»       Шепот со спины в самое ухо и нужно вскинуться, резко обернуться к мужчине, чтобы ответить твердое «нет», но предатели-мурашки вновь пробегают вдоль позвоночника, вновь с губ срывается вздох, а взгляд от огня прячут ресницы. Тогда, когда уже не можешь ответить искреннее твердое «нет», когда в душе все больше сомнений, ведь, в целом, а что в происходящем не так, а? Когда тебе не делают больно, когда окружают заботой и любовью – это совсем не та клетка, в которой был в юношеские ранние годы, нет, эта – другая. Приятнее. Заманчивее.       Хлопок входной двери заставляет рефлекторно вздрогнуть и замереть на месте, затравленной птицей, что тщетно пыталась разогнуть хоть одно звено цепи, отчаянно борясь с ней руками-крыльями. Но Роберт этого не замечает, лишь весело насвистывая проходит сразу на кухню, после чего начинает шуметь вода и греметь кастрюли. Будто все в порядке. Будто ничего такого в том, что по дому ходит твой возлюбленный на цепи – нет. Это же для его блага, верно? Хах, просто смешно.       Флориэно устало откидывается на спинку дивана, прикрывая глаза. В последние дни сил попросту нет ни на что. Ни на истерический смех, ни на отчаянные слезы. Его будто разрывает изнутри на части и он так привык к этой моральной боли, что просто смирился, ощущая лишь опустошенность. Усталость от того, как все усерднее нужно напоминать себе о том, что все происходящее – не нормально. И уже попросту хотелось сдаться и плыть по течению – откуда только оставались силы снова и снова напоминать себе о здравом смысле: Казалось, те уже давно должны были кончиться.       - Флори? – громкий оклик со стороны кухни заставляет вздрогнуть и нехотя приоткрыть глаза. Вот и снова в бой, а? Бой с утекающим рассудком, что все сильнее хотел сдаться.       Парень поднимается на ноги, стараясь не морщиться от побряцывания цепи на ноге, что была единственной, удерживающей остатки здравомыслия, жестоким отрезвляющим напоминанием, и неуверенно направляется на кухню, замирая в дверном проеме и неловко переминаясь с ноги на ногу. Поднять взгляд на человека, которого любил, как бы ни абсурдно звучало, было тяжело.       - Иди сюда, тебе понравится. – сидящий за столом Роберт будто не замечает чужого состояния, лишь продолжает тепло улыбаться, и стоит несмелыми шагами подойти поближе, привлекает к себе ближе, устраивая парня у себя на коленях, зарываясь носом в волосы на затылке и довольно вздыхая. – Я так скучал по тебе сегодня, Флори.       Отчаянный вздох срывается с собственных губ, пока по телу пробегает крупная дрожь, а от чужой нежности в голосе к горлу подступает ком. Бережные поглаживания пальцев мужчины по запястьям парня не помогают, лишь усугубляют желание зарыдать от бессилия, от усталости, от тщетных попыток помочь – и даже не себе.       - Роберт, я-- - начинает было говорить дрожащим голосом Ферраро, но мужчина перебивает его коротким поцелуем в шею, перед тем, как прижать к себе посильнее со вздохом. А сам парень давится собственными словами, чувствует, как критически не хватает воздуха. Он тонет. Он задыхается. Он тоже теряет рассудок. И что пугает сильнее, так это не то, как буквально физически мог ощущать утекающее сквозь пальцы здравомыслие, а то, что с каждым днем все сильнее был не против.       - Прости, я не удержался.- чужой шепот щекочет ухо, скользит по коже, и так сложно удержаться от того, чтобы откинуть собственную голову на плечо с рваным вздохом. Благо, мужчина торопится переключиться, не замечая смятения парня, тянется к ложке в стоявшей перед ними тарелке.- Вот, попробуй. Сам приготовил.       Флориэно послушно касается губами ложки, прикрывая глаза, не в силах выдержать ощущение чужого выжидающего взгляда на своей коже. А гипнотизирующий голос все продолжает ломать остатки здравого смысла.       - Это бигос, по сути, просто квашенная капуста с мясом, но у меня на родине его просто обожали. Даже Оливер постоянно просил родителей приготовить именно его, представляешь? Был такой крохой, но вечно «мам, ну пожалуйста, это же так вкусно!» - и как ему могли отказать? - Вишневский продолжает говорить с теплой улыбкой, даже поднося новую порцию к чужим губам, а Ферраро все также избегает столкновения взглядом. – Мы все его всегда баловали, никто даже не сомневался, что он многого достигнет, когда вырастет – и надо же, не ошиблись.       Мужчина посмеивается, качая головой, а парень чувствует, как сердце вновь болезненно сжимается в груди. Эта откровенность, то, с какой охотой Роберт начал говорить искренне, правду, раскрывать собственное прошлое перед ним, когда обычно избегал говорить даже крупицы информации, лгал – вновь и вновь – не помогали рассудку, лишь продолжала убеждать в том, что текущее положение дел – абсолютно нормально, правильно.       - Все хорошо? Вкусно? – Флориэно смаргивает, не сразу понимая озвученный ему вопрос, не сразу вспоминая, как нужно связывать буквы в слова, будто разучился говорить вовсе. И от того лишь рассеяно кивает, оступаясь, и все же сталкиваясь взглядом с мужчиной, что удовлетворенно выдыхает, кажется, начиная радостно сиять еще ярче.       …и, видимо, поэтому, стоит стуку во входную дверь раздаться, как Ферарро вздрагивает. Не от него, нет. От испуга, от напоминания здравому смыслу, что все же – происходящее неправильно.       Потому что то, как резко меняется Роберт в лице, как вместо теплоты и нежности на нем собирается холод и напряжение – пугает. Обнажает всю чужую нездоровость, напоминает о проблемах и необходимости помощи. Особенно тогда, когда Вишневский поднимается с места, подталкивая парня к лестнице на второй этаж, жестким приказом, отрешенным «не выходи», прежде чем самому направиться к двери.       Флориэно слушается, но не до конца, выглядывает из-за угла, силясь разглядеть выход. И нужно закричать, позвать на помощь, стоит заметить чужое женское лицо, что щебечет о том, что дальняя соседка, у которой перепутал письма почтальон и она пришла договориться «по-соседски», но он, кажется, слишком успел отвыкнуть от того, что в мире есть и другие люди.       И трудно сказать, не кричит ли он только от этого. Или от того, что даже не видя лица Роберта, которое наверняка мило улыбается женщине, его все равно пугало то, что он даже не может сказать точно – не навредит ли он ей, если увидит в ней угрозу. Даже не для себя – для парня, для своего «сокровища».       Или, быть может, потому, что уже не так уж и хотелось бежать отсюда прочь, из этой уютной, казавшейся все более комфортной клетки?..       …с этим нужно кончать.       Отчетливая мысль, когда робко зовешь мужчину к себе в комнату под предлогом одиночества, поглаживаешь того по голове, пока не уснет: крепко-крепко. И тянешь руку к незатейливому ключу на цепочке, что мерно подрагивала на груди в такт дыханию Роберта. Собственные руки мелко подрагивают и сложно сказать отчего именно в первую очередь: от страха, нервов или мысли о том, что, каким бы ни было смешным это утверждение, но парень чувствовал себя погано из-за того, что, по сути, предавал того, кто с такой нежностью оберегал его. Пусть даже и в клетке.       Нет, эти мысли нужно гнать прочь, немедленно. Пути назад нет, не тогда, когда затаив собственное дыхание забираешь ключ, который выпустит тебя из-за прутьев, подменяя его фальшивкой. В конце концов, у него было много времени, чтобы провернуть нечто подобное, а другого варианта попросту нет. Это единственный шанс и даже, возможно, последний. Ведь неизвестно, что предпримет дракон, когда обнаружит что потерял свое «сокровище».       Будешь ли ты злиться на саму свою драгоценность, что позволила себе вырваться прочь, а, Роберт? Будешь винить судьбу, жизнь, кого угодно вокруг?.. Или, быть может, себя? Как и всегда, с самой первой встречи, когда по глазам было видно: устал от самого себя. Не хочешь жить. Считаешь себя причиной проблем для других и только.       …а тут вдруг хочешь жить ради другого, ради того, кого так тщательно оберегаешь. И он вот-вот собирается лишить тебя и этой причины. Жестоко, да?..       Ферраро устало потирает уголки глаз, стоит векам до боли сжаться, скрыв от взгляда спящее безмятежное лицо мужчины. Реальность все сильнее ускользает прочь, мысли все чаще идут не в положенную им сторону, насколько будет смешно, если он сам, психолог, сойдет с ума, а? Поддастся чужому безумию, лишив их надежды на будущее, нормальное. Счастливое.       …хотя разве сейчас он несчастен?..       Больно куснуть себя за губу, едва удержавшись от пощечины самому себе – это помогает прийти в чувство. Напомнить о том, что лучше как можно скорее уснуть, провалиться в сон до самого утра, которое станет решающим. Только вот уснуть лицом к Вишневскому – сложно, проще отвернуться, только бы не ощущать этого наваливающегося чувства вины за собственный грядущий поступок. Будто действительно поступает неправильно.       …и то, как Роберт сквозь сон прижимается ближе, аккуратно обнимая со спины, счастливо вздыхая – ничуть не помогает. Лишь заставляет сердце болезненно сжаться до невозможности свободно вдохнуть.       А правильно ли он поступает, а? Нужно ли это?.. Вопросы, которые не уходят до конца даже с рассветом, даже с тем, как аккуратно поднимается с кровати мужчина, стараясь не разбудить «своего дорогого», не зная, что тот и не смог сомкнуть глаз за всю ночь. Флориэно не оборачивается на него, ни тогда, когда тот замирает на месте, ни тогда, когда тот позволяет себе едва ощутимый поцелуй в висок, лишь старается как можно скорее проглотить подступивший к горлу ком, изо всех сил делая вид, что не проснулся. А хлопок входной двери становится сигналом.       Ферраро переворачивается на спину, бездумно смотрит в потолок, отсчитывая минуты: за такое количество дней в клетке он уже наизусть заучил чужой распорядок дня. И эти томительные десять минут лишь простая перестраховка для того, чтобы знать наверняка – его не побеспокоят в самый неподходящий момент.       Это все больше походит на сюр, тогда, когда раньше не мог и подумать о том, что все могло прийти к подобному. Перебирать трясущимися руками содержимое шкафа, нервно искусывать себе губы, стараясь не думать о том, что может не успеть, может провалиться снова. А одеяло все никак не хочет ложиться, как надо, прятать под собой подделку под самого парня – слабый трюк, но есть же хоть какой-то шанс на то, что Вишневского это задержит хоть на какое-то время. Тут же каждая минута на счету, каждая – бесконечно ценна.       …как и он сам в чужих глазах, а?       Ключ не с первого раза попадает в отверстие на цепи, так хотелось сбросить чертову окову сразу же, так тяжело было напоминать себе, что логичнее сделать это в последнюю очередь, когда уже точно будешь готов бежать прочь. И когда звенья со стуком падают прочь, кажется, будто становится легче дышать. …будто теперь все и вовсе в порядке и совершенно нормально.       Нет, нет, это лишь обманка сознания, нужно как можно скорее обыскать возможные места дома и броситься прочь. Быть может, где-то ему повезет вновь и он найдет то, что пригодится в дальнейшем. А трясучка в руках точно от нервов, никак не от совести, что бьется в агонии здравого смысла.       За стуком ящиков Флориэно чуть не пропускает стук входной двери. Замирает на месте будто воришка, прислушивается как дикий зверек и не сразу решается двинуться с места, на выход. Дом становится опасностью, нельзя здесь задерживаться, больше нельзя. И выглядывая с конца коридора, Ферраро нервно сглатывает, смотря, как мужчина, насвистывая себе под нос, толкает дверь в спальню, где его не ждет никто, кроме фальшивки.       - Флори, солнышко, иди ко мне, ну же, я так скучал. – сердце пропускает удар, сжимаясь до боли, а парень судорожно выдыхает, на секунду прикрывая глаза ладонью и приваливаясь к стене. Эти ласковые интонации, бережные нотки в голосе – сводили с ума. И напоминали о том, что нельзя оставаться здесь дольше, потому что…       Роберт за дверью комнаты продолжает что-то щебетать куче тряпья под одеялом, еще не осознав подмены, пока парень затравленно озирается по сторонам, думая, при каком маршруте у него будет больше шансов на побег. А затем в коридор выскакивает обеспокоенный мужчина, беспомощно озираясь по сторонам. С таким потерянным видом, что Флориэно чувствует себя последним мерзавцем на свете.       - Флори? Мой мальчик, ну где же ты? – слезливые нотки в чужом голосе заставляют зажать себе рот ладонью, лишь бы не вздохнуть слишком надрывно. – Ты же не мог так со мной поступить, мы же счастливы, верно?..       Парень вжимается сильнее в стену, отчаянно прикрывая глаза, стараясь не слышать голоса мужчины, абстрагироваться от него, забыться, а тот все равно настойчиво проникает прямо в черепную коробку, ввинчивается, упрямо и настырно, продолжая ломать.       - Мы же любим друг друга, разве нет, разве не ты так говорил, а, Флори?.. – Вишневский делает шаг в сторону его ненадежного укрытия за углом и Ферраро судорожно задерживает дыхание, боясь выдать себя хоть чем-то, а, казалось бы, тело и так бьет нервная дрожь. А вот ее причина – хороший вопрос. Лучше списать на страх и волнение, да, определенно. Никак не на чужой отчаянный голос. Голос человека, который звучал так, будто потерял вообще все в своей жизни. Потерял единственный смысл.       Секунда, другая. Тело уже готово сорваться с места и бежать прочь, как только мужчина подойдет слишком близко. И половица надрывно скрипит под чужой ногой, но…стук во входную дверь нарушает планы обоих.       Роберт вздрагивает, будто придя в себя, мотает головой, отворачиваясь прочь от укрытия, где пряталось «его сокровище», и поспешно направляется к лестнице на первый этаж. Флориэно, который несмело и осторожно последовал за ним, отчетливо слышит чужое бормотание, которое пробирает до мурашек. До мороза по коже.       - Нет-нет, все правильно. Флори не мог так со мной поступить, его точно похитили, да, определенно.       Лезвие ножа зловеще блестит в руке мужчины, а Ферраро едва удерживается от того, чтобы не вскрикнуть от испуга, поспешно зажимая себе рот ладонью. Вишневский же, замерев было на месте, все равно направляется к входной двери, пряча нож за спиной и как ни в чем не бывало открывая женщине, что приходила совсем недавно. Наверное, снова по какой-то мелочи. Возможно, просто решила, что здесь поблизости живет одинокий привлекательный мужчина. Это не столь важно. Важно другое.       «Он сейчас убьет ее»       Обжигающая, поспешная мысль проскальзывает в мозгу отчаянным холодом и Флориэно пытается сообразить, что лучше сделать в этой ситуации. Что вообще он может? Позвать на помощь? Нет, это опасно. Плюнуть на все и прокрасться к заднему входу? Но эта женщина ни в чем не виновата, она не должна пострадать, не за его жизнь. Поэтому…       Короткое покашливание, от которого плечи мужчины заметно напрягаются, прежде чем Ферраро ловит его взгляд в полоборота. И даже с такого расстояния отчетливо видно, как в чужих глазах облегчение постепенно вытесняет непонимание и смятение. Искреннее удивление. Но в момент, когда входная дверь захлопывается перед носом ничего не понимающей женщины, в момент, когда Вишневский разворачивается и направляется к нему, парень уже срывается с места, ланью метнувшись к задней двери.       Уже и не разобрать, что с таким гулом отдается в ушах – бешенный стук сердца, сбившееся к черту дыхание, или же и то, и другое. Это и неважно, не тогда, когда замечаешь уже не холодящую кожу ног землю, а чужие жалобные оклики по имени, летящие тебе в спину.       «Замолчи, пожалуйста, я тебя прошу, замолчи»       Так и бьется горечью просьба в голове, словно клеймо, словно последняя надежда на нормальность. Будто от этого зависит абсолютно все, в той же степени, как и от сил, что так быстро подходят к концу, вынуждая, прижаться к стволу дерева и молиться, лишь бы не нашли, прошли мимо. Весь этот побег не столько «от», сколько «ради». Ради них обоих.       - Флори?.. – непонимающе раздается где-то поблизости, но недостаточно рядом.       «Замолчи» - вторит ему отчаянный шепот, неслышный в шелесте деревьев.       - Флори, вернись, пожалуйста. – до отчаянного хрипа, до слезливых дрожащих ноток в голосе, которые сдавливают сердце вновь.       Нет, нельзя сдаваться, не поддавайся, ну же. Это слова больного человека и если не уйти сейчас, то уже никак не помочь, они обречены, они –       - Я не могу без тебя, Флори. Я очень тебя люблю, я-- - кора дерева царапает кожу пальцев, которые в отчаянии пытаются сжаться на ней, а затылок до боли вжимается в шершавую поверхность. Все аргументы здравого смысла рушатся один за другим, тогда, когда отчетливо слышно падение другого человека на колени, когда по лесу за домом разносятся отчаянные рыдания, пугая не столько птиц, сколько разрывая сердце на части.       Губу обжигает боль от укуса собственных зубов, но это уже не приводит в чувство, не тогда, когда несмелые шаги становятся все более поспешными, а глаза начинают жечь слезы. И неважно, как сильно больно упасть на колени рядом, когда отчаянно стискиваешь в объятиях мужчину, давясь подступившим к горлу комом чувства вины. Плевать, пусть хоть убьет. Но развернуться сейчас, сбежать прочь – это выше его сил.       Он не может. Будь, что будет.       …особенно тогда, когда вместо ударов, вместо ругани и жестокости, Вишневский лишь крепче обнимает в ответ, отчетливо задыхаясь. Будто не мог без него дышать на самом деле. …будто не вернись тот, покончил бы с собой в момент. И от этого становится лишь стыднее, горче. Словно почти совершил самую большую ошибку в своей жизни. И ради чего?       - Ты правда вернулся? Правда-правда? – мужчина отстраняется, беспокойно оглаживает щеки Ферраро, заглядывая прямо в глаза, а тот все меньше понимает, зачем должен был сбегать. В чем прав здравый смысл, когда…какая разница? – Это же ты, это же мой Флори, да?       Все звучит вполне здраво, будто это здоровое беспокойство, ничуть не волнение больного рассудка, нет, это нормально. Все в порядке, теперь – да.       - Я твой, только твой, Роберт, я здесь, ну же, не плачь. – слезливый шепот срывается с губ, пока Флориэно льнет к гладящим его ладоням, судорожно вздыхая и не смея прикрыть глаз, лишь бы убедить мужчину в реальности происходящего. Лишь бы самому не сорваться на слезы, лишь бы успокоить и тогда…       - Мой Флори. – отчаянным окликом, таким жалобным, что до боли сжимается сердце, что вздох срывается с губ слишком рванно, когда замечаешь, насколько сильно дрожат чужие пальцы на твоей коже. – Не бросай меня, пожалуйста, Флори, пожалуйста, не бросай, я—       Роберт срывается на беспокойные фразы, которые вздрагивают в такт надрывному тону голоса, а по щеке мужчины катится вниз слеза, прежде чем исчезнуть в лесной траве и откликнуться в нутре парня обжигающим чувством вины.       - Прости меня, Роберт, прости, я не хотел, чтобы так вышло, прости. – вырываются отчетливые извинения наружу, когда слезы все сильнее подступают к глазам, словно заменяя здравый рассудок, а пальцы сами тянутся стереть прочь новую слезу мужчины, все пытаясь успокоить. – Я люблю тебя, Роберт.       А тот лишь смаргивает, удивленно, отчаянно мотает головой с новым всхлипом, пытается отстраниться, и Ферраро даже не понимает причины, пока тот не начинает говорить вновь.       - Тебе не за что извиняться, зачем тебе я, такой… - Вишневский теряется в словах, также потерянно смотрит в сторону, в противовес все более частым словам и дрожащему голосу дергано улыбаясь. – Ты врешь ведь, да?       ...это неверие, осознание того, что сам предал чужое доверие, сам сделал больно, ранит так сильно, что уже и самому невозможно удержаться от слез, таких горьких, что будто действительно обжигают кожу щек.       - Нет-нет, Роберт, я не вру, я люблю тебя, я только твой, это правда, Роберт. – Ферраро отчаянно подается ближе, поворачивает лицо мужчины так, чтобы заглянуть тому в глаза, в те, в которые так боялся смотреть прежде, а теперь чувствуя лишь то, как безумие уже не у одного из них.       У обоих. Но и плевать, верно? Это уже неважно. Совсем.       - Пожалуйста, пойдем домой, а? Вернемся в наш дом, хорошо? – парень упорно выхватывает чужой взгляд, бережно оглаживает по щекам, прежде чем прильнуть ближе к губам мужчины своими собственными, оставив на них мягкий, едва ощутимый поцелуй. А тот срывается на жалобное поскуливание, словно преданный пес, который боялся потерять собственного хозяина и уже почти сдался.       Дракон, да? Нет. Уж точно не чудовище.       Осторожно, медленно Флориэно поднимается с колен, легко тяня Роберта следом за собой, не выпускает его руки из своей, мягко поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем и даже когда бросает взгляд на дорогу, чтобы не споткнуться, все равно ощущает на себе пристальный взор мужчины, который тот не смеет отвести, будто боясь что парень исчезнет словно мираж. Но шаг, еще один, даже уже дверь захлопывается за ними, а все остается на своих местах. И только тогда Вишневский будто выходит из транса, поспешными шагами направляя за собой Ферраро и усаживая того на диван в гостиной.       - Подожди здесь, хорошо? – просяще-дрожащий голос не дает даже возможности отказать, несмотря на то, что на секунду Флориэно содрогается от мысли о том, что, быть может, сейчас мужчина вновь вернется с цепью.       …ну и пусть. Он уже пропал. И может только кивнут в ответ.       Однако, мужчина возвращается лишь с тазиком воды и полотенцем, и зачем – Ферраро понимает ни сразу, только когда тот опускается перед ним на колени, смачивая ткань в воде, переводит взгляд на ступни, нелепо смаргивая и вспоминая, что выскочил на улицу босым.       Удивительно, что не напоролся на какой-нибудь мусор, умереть от заражения крови – как-то уж совсем не хотелось. Особенно теперь. Умирать не хотелось вовсе. Страшно.       Парень рефлекторно вздрагивает от влажного прикосновения к коже, но тут же успокаивающе улыбается Роберту, что в момент поднял на него обеспокоенный взгляд. Одними лишь глазами говорит ему о том, что все в порядке. Теперь – да.       Теперь только в порядке.       Мужчина осторожно смывает пыль и грязь с кожи Ферраро, а затем внезапно замирает, не моргая смотря в одну точку на его теле.       - Роберт?.. – осторожно зовет его Флориэно, несмело вытягивая руку вперед, чтобы коснуться чужого плеча. Но вместо этого удивленно охает, умудряясь пропустить момент, когда губы Вишневского мягко касается его лодыжки. Там, где раньше, совсем недавно была цепь.       - Прости, что я так сделал-- - дрожащие слова срываются с губ мужчины перед очередным поцелуем все туда же, но парень не смеет закрыть глаз, отвести взгляд, лишь тяжело выдыхает резко сперший легкие воздух. – Я просто очень боялся за тебя, но… Прости меня.       Глаза напротив поблескивают в подбирающихся к ним двоим сумеркам, а Ферраро отчетливо ощущает, как все переживания, все нервы и невысказанные слова собираются в один большой ком, прежде чем прорваться наружу судорожным рыдающим хрипом. На грани слез.       - Мне было больно. – выдавливает он из себя, тут же замечая, как лицо мужчины содрогается, словно от пощечины, но все же договаривает, чувствуя, как кончики собственных пальцев легко дрожат. – Не делай так больше… любимый.       Секунда, другая, тишина, повисшая на эти короткие моменты, давит, пока Роберт смаргивает раз-другой, а затем подается вперед с судорожным вздохом вперед, обнимая парня за талию и прижимаясь виском к его груди, так, что горячий торопливый шепот обжигает кожу даже сквозь одежду.       - Никогда-никогда-никогда больше. – Вишневский на ощупь находит чужие пальцы, сжимает их к своих, подносит к губам, оставляя, кажется, тысячу и одну поцелуев на костяшках, обжигая кожу рваным дыханием. – Мой дорогой, мой любимый, прости меня, я—Я просто не знал, что делать, я так боялся…       В груди нестерпимо, до боли, сжимается сердце, которое то и дело пропускает от каждого нового звука голоса удар, когда собственные пальцы нет-нет да задевают чужие губы специально, до своего же судорожного выдоха. От каждого нового вырвавшегося извинения мужчины, которым, казалось, уже нет числа. По крайней мере парень точно сбился со счету.       - Я сделал тебе плохо, да? – внезапная фраза возвращает в действительную реальность, когда Ферраро вначале непонимающе смаргивает, прежде чем мужчина договаривает то, что осознал сам. Тихим шепотом. – Я старался как лучше, но тебе было плохо…       Флориэно судорожно выдыхает воздух, почти что со свистом, когда голова идет кругом, от того, как резко навалилось на него чувство вины и также виновато опускает взгляд в пол, не найдя, что сказать. А Вишневский будто понимает все без слов, но вновь корит только себя, не его. Обеспокоенно поднимает голову, выхватывает чужой взгляд и… улыбается. Все также искренне и тепло.       - Эй-эй, нет, не думай лишнего. Это я плохой, не ты, ты просто прекрасный –       Слезливый выдох от подступающих все ближе невыносимых эмоций теряется где-то в шее мужчины, куда Ферраро зарывается лицом. А его виска вновь касается мягкий поцелуй с нежным шепотливым:       «Мое золото. Мой дорогой».

***

      Странно, это началось так неожиданно, что он наверняка должен был заметить, разве нет? То, как мутнел рассудок, как беспокойно метались в голове мысли, как вновь и вновь назойливо в мозг впивалось «а если бы что-то случилось?». Это же должно было казаться странным и непривычным, разве нет?..       Тогда почему еще больше его пугали не собственные навязчивые мысли, а четкий ответ, отчетливо всплывающий в рассудке:       «Если бы что-то случилось, то я бы не смог жить дальше»       И, нет, его не пугала собственная смерть, как могло показаться. На себя ему уже давно было плевать – слишком уж отчетливо осознавал, что худа делал больше, чем добра. Обманывал ради денег, пусть даже и ради младшего брата, того, кто был талантливее, у которого было больше перспектив, несмотря на инвалидность, а он на его фоне так сильно мерк. Был бесценным, только вот в том смысле, что не стоил и цента. Пустышка, которая привыкла мошенничать, примерять чужие, несвойственные себе маски, лишь бы обвести других людей вокруг пальца. Думал, что это правильно. Думал, «что такого? Им нет дела до нас, какое дело мне до них?». А когда столкнулся с истинным беззаконием, на грани с которым ходил за руку, осознал, что не так уж и отличался от него. Никакой не «Робин Гуд», так, паршивая овца в обществе, которой не повезло получить пинок от судьбы. Хотя, быть может, с самого рождения ему и было предписано быть «никчемным»?..       Тем парнем, который не мог заработать достаточно денег честным путем, не имея образования, являясь беженцем с фальшивыми документами, не зная, как еще спасти их с младшим братом, с дорогим Оливером, который потухал все сильнее с каждым днем. Тем мужчиной, что уже уверенно шел по проторенной дорожки лжи, прятался за улыбчивыми масками, смеялся над безумными шутками «начальницы», по которой уже давно плакала тюремная решетка, лишь изредка срываясь на дрожащий смешок с горьким «Я устал, Рэйнольд». Тем, кто кое-как вырвался из одного цепкого капкана, чтобы отдалить себя прочь от брата, не портить ему кое-как засиявшую новыми красками жизнь, пропивать свои дни на посредственной работенке, а вечера проводить в разбитой квартире. И угадил в новый капкан, который поставил его в тупик.       Не сразу, нет. Он был уверен, что задание – проще некуда, такое же паршивое, как он и привык. Даже проще. Это не рабство у мафиозного Дона, так, разовая акция, если быть оптимистом. Притвориться еще раз, загубить еще одну чужую жизнь, ради того, чтобы оставили в покое младшего брата, на себя же всегда было так сильно плевать. В этом не должно было быть ничего сложного – давно заученные ноты, разве нет?..       …ноты, которые переиначиваются, складываются в новую мелодию, стоит сеансам у того, кого нашел для ЦРУ, становится все больше в своем количестве. Сначала по малым деталям, по навязчивым ассоциациям из прошлого – ему просто жаль парня, чья судьба оказалась в его руках. И он сам все еще надеется не изменить себе, называясь Робертом Смитом. А после, в груди трепещет нечто иное, несвойственное. То, что заставляет расчету только в сторону своей семьи уйти на задний план, позволить себе едкую насмешку в сторону тех, у кого в руках были все ниточки на которых он барахтался.       «Да он гораздо лучший человек, чем вы все вместе взятые»       Безмерная наглость, однако даже разбитый нос о стол чужой жесткой рукой не волнует его так, как собственная абсурдность. Он же все заранее высчитал, расписал все шаги наперед, тогда почему рискует всем, ради чего? Почему этот психолог становится для него таким же важным, как и брат? …нет, даже более важным, стоит планам все сильнее давать трещину, стоит всему затрещать по швам, сдаться отчаянным попыткам оттянуть горький момент для принятия решения.       И с первым поцелуем сердце четко понимает, в чем проблема, отчего все пошло не по плану, стоит зацепиться взглядом за чужую искреннюю улыбку.       «Я люблю его»       Бьется в мозгу все сильнее, словно по нарастающей с каждым прикосновением, каждым участившимся пульсом, каждым дрожащим вздохом, на грани стона, каждым окликом по имени и вспышке жара на коже. Не удержать, как бы ни старался, не остановиться, словно сорвало тормоза. И от того даже не встает варианта не рвануть на чужой дрожащий в испуганном отчаянии голос, не тогда, когда редко подводящая интуиция кричит о том, что у того, кто так дорог, проблемы. Не тогда, когда замираешь на пороге чужой квартиры, чувствуя едва уловимый металлический запах в воздухе. Не тогда, когда осторожно отводишь дрожащее дуло в таких ставших родными руках от себя, трепетно увещеваешь, успокаиваешь словами. Впервые искренне, без масок.       «А если бы…»       Если бы все повернулось иначе? Если бы парень, Флориэно, не справился, и он только бы и успел, что к бездыханному телу? Что если придут еще? Что если он не успеет, что если увидит чужой труп? Что если бы, чтобы он не делал, как бы ни тянул время, им придется расстаться, возможно, самым отвратительным способом – вопротив воле обоих?       Нет. Нет-нет, должен быть иной способ, он должен уберечь его, должен…спрятать. Ото всех, от любого зла, туда, где они смогут жить вдвоем, всегда, в одном лишь счастье без каких-либо забот. Это же так логично и правильно, разве есть в этом что-то плохое? Разве он не прав?       И так просто не чувствовать угрызения совести, когда подсыпаешь снотворное в чужой чай, стоит Ферраро отвернуться, так, легкие неловкие шевеления в глубине души. Но и те затихают, стоит бросить беглый взгляд в зеркало, пока пальцы нервно барабанят по рулю, и увидеть безмятежное лицо. Да какие тут муки внутреннего голоса, когда можешь осторожно окликнуть по имени, легко касаясь пальцами щеки парня, когда собственные губы трогает мягкая улыбка, а мысли в предвкушении замирают – скоро они будут лишь вдвоем и никто им не навредит. А даже если попытается – он не позволит этой попытке стать фатальной. Нет.       Он и так причинил слишком много зла, так почему бы не попытаться окружить безмятежной сказкой хоть кого-то, а? Кого-то, кто настолько дорог сердцу?..       …такими рассуждениями и проглядел момент, когда все это стало «ненормальным», «неправильным». Спрятался за ширмой того, что делает «во благо», закрывая глаза на собственные поступки. На то, с какой легкостью закрыл другого человека в четырех стенах, на то, как не позволял отходить, по сути, от себя ни на шаг, на то…как позволил себе нацепить цепь на того, кто и так перенес слишком многое за свою короткую жизнь. И это казалось верным. Тогда.       А теперь, когда трясущимися руками гладил щеку спящего Флориэно, он все отчетливее осознавал собственную отвратительность, сумасшествие на фоне чужой красоты: особенно моральной. И так не должно продолжаться, кто знает, в какой момент он оправдает нелепыми словами то, что не простил бы себе никогда, будучи в здравом уме? Как знать, как далеко зайдет в своей панической фобии? Как знать, не причинит ли еще больше вреда?.. Нет, так не может продолжаться.       Мужчина резко поднимается с места, подхватывая парня под руку, а тот спросонья даже не сразу понимает, что происходит и, тем более, куда его тащат посреди ночи. А Вишневский не откликается на чужие непонимающие оклики, только упрямо идет вперед, замирая на месте лишь в коридоре, покрепче сжимая чужую руку в своей, перед тем как оттолкнуть Ферраро прочь, к выходу, а сам отступая на шаг назад.       Флориэно непонимающе смаргивает, робко окликает по имени, делает неуверенный шаг вперед, но Роберт резко отступает еще на шаг, мотая головой в простом «нельзя».       - Давай, уходи. – твердые интонации в голосе пробирают парня до дрожи с непривычки, это видно невооруженным взглядом, но отступать – нельзя. Нужно донести то, что правильно, любой ценой, тогда, когда и так долго не мог прозреть, вынуждая другого человека бежать прочь снова и снова. Слушал, но не слышал. Мучил. Нет, этому нужно положить конец, даже если жестокими словами. – Проваливай, а я просто убью себя, я же ненормальный, это лучше, чем если я наврежу тебе еще как-то –       На последних словах он не в силах смотреть прямо в лицо Флориэно, упирается взглядом в пол, чувствуя, как собственные руки дрожат, и это, видимо, становится ошибкой. Ошибкой, которая приводит к тому, что парень быстрыми шагами сокращает между ними дистанцию, уверенно обвивает руками в нежном объятии, жмется ближе, разрушая всю ту твердую уверенность в принятом решении, что была секунды назад.       - Не хочу. – тихое, но такое упрямое, в самое ухо, пробирает до дрожи, до отчаянной попытки оттолкнуть от себя прочь, а вместо этого только и получается, что покрепче обхватить за плечи.       - Но я же болен?.. – выводы, которые сделал для себя сам, которые казались такими разумными, непоколебимыми, из-за чужого голоса рассыпаются в пыль и снова вводят в смятение. Это отчаянная попытка не сдаваться. Пусть и собственный голос жалобно дрожит. – И ты хотел сбежать, верно? Наверное, я делаю тебя несчастным, я—       Времени всегда так чертовски мало. Его никогда не хватает, даже чтобы сказать самые важные и главные слова, что уж говорить о разговорах по душам, а? Вот и теперь, все как в замедленной съемке: хлопок выломанной двери, выстрел, тупая боль в плече, которое задела пуля, невнятные крики полицейского: все это мешается в кашу, которая развеивается только в момент, когда затылок больно стукается о стену, а другой человек тщетно пытается нацепить на тебя наручники.       «Убей его»       От этой фразы, кажется, замирают оба. И оба, кажется, непонимающе оборачиваются на парня, который, до этого смотря на происходящее молча, сейчас произносит столь жестокую фразу так легко и просто. Это похоже на какой-то сюр, но…       «Ну же, Роберт, сделай это и мы просто сбежим снова, будем счастливы, как оба и хотели, верно?»       Мужчина смаргивает раз, другой, непонимающе водит взглядом с Ферраро на полицейского и обратно, не понимая, что есть сумасшествие, а что – нормальность. А представитель закона, все пытается убедить Флориэно в том, что все позади, все хорошо и он пришел его спасти. Только…нужно ли это спасение?.. Где теперь черное, а белое?.. И что ему делать, как поступить --       «Ну же, мой Роберт. Сделай это»       Последняя капля перед тем, как руки сами сжимаются на чужом горле, адреналин помогает превозмочь боль, а в голове лишь бьется слепая надежда на благоприятный исход. Если это сделает его «сокровище», «jego miłość» счастливым, то что в этом плохого? Разве так и не должно быть?..       До сжимающихся пальцев, до чужого хрипа и хруста костей. До звука падающего тела и собственного тяжелого дыхания.       …до момента, когда оборачиваешься в сторону своего возлюбленного и не находишь его там. Когда затравленным зверем непонимающе мечешься взглядом по стенам, прежде чем опустить взгляд на пол, туда, куда грузно упало мертвое тело, как думал, полицейского. И находишь там не его, а того, кого искал. До кома в горле, до липкого ужаса, до легких, которые отказываются дышать.       «Если я наврежу тебе»       Теперь это звучит как издевка, а было ли вообще произнесено вслух, а? Быть может, он даже не поднимал парня сам, тот решил сбежать по собственной воле, осознав, что Роберт теперь представляет только опасность, что дальше будет только хуже, а мужчина не захотел его отпускать, пока сумасшествие подкидывало удобные галлюцинации вместо реальности и…       - Нет. Нет-нет-нет, это не может быть правдой, это не на самом деле. – бормочет Вишневский себе под нос, прежде чем упасть на колени и осторожно притянуть к себе бездыханное тело поближе. – Я же не мог так с тобой поступить, moja miłość, ведь так?..       Слезы сами по себе бесконтрольно начинают течь из глаз, когда даже не слышишь собственных всхлипов, только с отчаянием перебираешь чужие пряди, бездумно оглаживаешь кончиками пальцев щеки, неверяще вглядываешься в чужие глаза, что застыли в вечном осуждении. А тело все больше холодит руки, все жестче подталкивает к осознанию содеянного, все больше вгоняет в отчаяние. И все сильнее агонизирует сознание, что и так захлебывается всхлипами, вперемешку с бессмысленными жалобными окликами по имени. Все бестолку, только и можно, что прижать к себе холодеющее тело поближе в отчаянном объятии, прохрипеть, что не хотел, чтобы так все закончилось.       …на глаза попадается пистолет, лежащий не так уж и далеко, и это без промедления кажется отличной идеей. Ему ведь нет смысла жить дальше, верно? Не видел его, даже если думал о том, навреди кто-то другой Флориэно, а теперь, когда угробил его сам – тем более, зачем? Это будет невыносимо. Бессмысленно.       И даже родной брат вряд ли захочет увидеть убийцу. Да и сам Роберт бы ему этого не позволил.       Пальцы даже не дрожат, когда уверенным движением ложатся на курок. Лишь короткое прикосновение губ к холодному лбу, только тихое «прости меня», разделяют мужчину от расплаты за собственное сумасшествие, за бездумное желание уединиться вдвоем ото всего мира и не давать никому приближаться, даже ценой чужой свободы. И он без сомнения приближает ее уверенным нажатием пальцев на спусковой курок пистолета, который выпроваживает его из этого мира прочь резкой болью и телом возлюбленного на его коленях.       Дальше ведь только тьма, верно? Он не вправе жаловаться, не вправе жалеть и…       Резкий вдох, даже в полутьме свет ночника слишком сильно бьет по глазам, пока Вишневский бездумно водит взглядом по потолку, не сразу ощущая бережное прикосновение чужих пальцев к своей щеке. Непонимающе переводит взгляд на обеспокоенное лицо Ферраро, который нежно поглаживает его кожу, заглядывает в глаза и даже его голос кажется каким-то…сказочным, сюрреалистичным, но…       - Ты так кричал…плохой сон? – с искренним беспокойством спрашивает парень, а Роберт лишь вновь и вновь прокручивает в голове слово «сон», прежде чем оно наконец доходит до его сознания и объясняет ему происходящее.       Это сон. Просто плохой сон. Все было не взаправду, все просто злая шутка и—       - Ты живой, боже, живой. – возможно, он слишком резко приподнимается, прижимает парня к себе ближе, лишь затем, чтобы спустя секунду тут же отстраниться и с трепетом огладить кончиками пальцев по щекам, даже не до конца понимая, как трясутся собственные руки, только продолжать с отчаянием бегать взглядом по чужому лицу, до сбившегося дыхания и слезах в голосе. До сжавшегося в груди от счастья сердца и…до доверчиво прикрытых Флориэно глаз, стоит ему прильнуть ближе к рукам мужчины.       …это был сон на этот раз. А что будет в другой?..       Вишневский чуть ли не падает с кровати, настолько резко срывается с места, поспешно отступает прочь от Ферраро, забивается в угол, медленно оседая там с крупной дрожью, что бьет все тело. Слишком уж отчетливые ощущения ото сна, слишком реалистично все было. Он не верит в себя, не верит в то, что не перейдет в один момент грань. Не верит, что не потеряет себя и…       - Уходи от меня. Сейчас же. Пожалуйста.       Парень будто не слышит его и от этого сердце сжимается до боли, до сбившегося хриплого дыхания, за которым прячется отчаянное «не надо», только вот тот все равно следует за ним, опускается на колени напротив, лишь затем, чтобы прижать к своей груди голову мужчины вместе с нежными поглаживаниями по коротким темным волосам.       - Тише, это всего лишь сон… - тихий вкрадчивый шепот, который вновь заставляет сердце пропустить удар, равно как и поцелуй от парня в макушку, что пробирает до дрожи. Как и искренне непонимающий тон после. – И я не уйду, что за глупости?       Секунда. Другая. Мужчина только и может, что тщетно пытаться унять дрожь в собственном теле, стараться абстрагироваться от чужих мягких успокаивающих прикосновений, задыхаться, силясь сказать хоть что-то, давясь комом, перекрывшим способность нормально дышать.       - А если я тебя убью однажды-- - наконец выдавливает он из себя, хрипло, едва различимо, но это не мешает рыданиям прорваться на свободу, обжечь глаза горькими отчаянными слезами.       Его будто не слышат вовсе, лишь продолжают перебирать пряди, шепча о том, что все хорошо, что это лишь дурной сон, не понимая, что это может оказаться реальностью в один момент, и на секунду мужчине даже кажется, что он единственный здравомыслящий в этой комнате. Пытается возразить, воспротивиться, но его перебивают мягким поцелуем, который на мгновение даже парализует, соблазняет поддаться на чужие уговоры, поверить в то, что все в порядке. Словно теперь его зазывают обратно туда, откуда только выбрался. На погибель обоих, но…       Он честно пытается вывернуться, просит прекратить сквозь слезы, но безуспешно, Ферраро лишь отчаяннее обхватывает лицо мужчины своими ладонями, продолжая касаться его губ мягкими поцелуями, все повторяя, будто мантру, что это был просто сон и все хорошо. Все нормально.       Все правильно.       Это невыносимая пытка и Вишневский ее проваливает, поддается навстречу, чувствует, как снова ломается и проваливается на самое дно. До тех самых чувств, которые настолько сильны, что причиняют почти что физическую боль.       - Мой Флори, я не могу без тебя, не могу-- - отчаянно шепчет мужчина, прижимает как можно ближе к себе, отчаянно оглаживает вновь и вновь спину парня ладонями, чувствуя, как задыхается от одной лишь мысли, что их могут разлучить. Что Флориэно может исчезнуть.       И даже то, что парень пытается отстраниться, пусть только для того, чтобы обеспокоенно огладить ладонями его щеки, заглянуть своими глазами в глаза мужчины – на секунды окатывает невыносимо болезненным беспокойством.       -Я люблю тебя и никуда не исчезну, ты чего, Роберт?.. – искреннее непонимание того, что Вишневский может ему навредить, порождает только новый всхлип с отведением взгляда прочь, пока дрожащие губы только и могут кое-как выдавить:       - А вдруг тебя отнимут?..       Он чувствует, как чужие руки сползают на плечи, с силой сжимают их, но поднять взгляд слишком страшно. Будто с каждым взглядом, словом он тонет все сильнее. Словно теряет этот просвет и вновь погружается в пучину. Словно…       - Пожалуйста, посмотри мне в глаза. Никто меня не отнимет, я только твой, ты же помнишь? – стоит исполнить просьбу парня, как последующая фраза вновь выбивает еще одну слезу, а взгляд невозможно отвести прочь. Только и остается, что завороженно наблюдать за тем, как сантиметры между ними сокращаются вновь, снова с дрожью ощущать поцелуй Флориэно на своих губах. И слышать тихий, почти что задумчивый вопрос, который он не хотел бы услышать. – Что же тебе приснилось?..       Роберт срывается на дрожащий всхлип, тянется поцелуями к щекам, опускается ими на плечи, куда и утыкается на секунды лбом, прежде чем найти в себе силы вновь поднять взгляд. И начать говорить.       Он не упускает ни единую деталь, ни о собственных мыслях, ни о попытках прогнать, ни, тем более, о том, как убил во сне. И вовсе не того, чья смерть позволила бы жить дальше хоть как-то. Все еще старается убедить, доказать что рядом с ним не иначе как опасно. Что Ферраро стоит от него бежать прежде, чем сон станет явью. И сам неосознанно вновь и вновь стыдливо отводит взгляд прочь, до тех пор, пока не заканчивает свой рассказ.       - Последнее, что я видел, что ощущал – это твое холодное тело на моих коленях и пулю, что пробивала мне череп. Пулю, что выпустил в себя сам. – голос почти что хрипит в неровной дрожи, как и собственные руки, которые в тайне от своего владельца бездумно бродили по чужой спине и незаметно поднялись выше, к волосам на затылке парня, дрожащими поглаживаниями. Сам мужчина только и может, что поднять на чужое лицо жалобный испуганный взгляд. В страхе перед самим собой. – Флори, я—       - Тише-тише. Это просто подсознание сыграло с тобой злую шутку, разве ты не видишь? – пусть у самого Флориэно подрагивает голос, но он продолжает говорить, бережно поглаживает по спине в попытке успокоить, с тоскливым пониманием смотрит в глаза, но все же не отстраняется прочь. Не боится. – В твоем сне просто собрались все твои главные страхи, верно? Что меня попытаются насильно забрать, что ты навредишь мне, что не будет никакого «долго и счастливо» - вот причины, по которым и родился этот отвратительный сон. Но разве это не доказывает, то сам ты – замечательный? Если даже твои главные страхи вертятся вокруг меня, м? Все хорошо, эй, не делай из себя монстра-       Последние слова тонут в поцелуе, равно как и оклик по имени, кажется, в унисон. Томительные мгновения, что обдают жаром, но не тем, что бередит душу, нет, тем, что успокаивающими нотками растекается по всему телу. До дрожи. До тихого всхлипа и отчаянного зарывания мужчиной лицом в чужую шею, пока руки отчаянно обхватывают парня в трепетном объятии.       - Но я правда умру без тебя. – единственная фраза, что не дрожит, просто констатация факта, который понимают оба человека в комнате. Вишневский понимает это в тот момент, когда чувствует отчетливую дрожь в теле парня, когда собственные руки сжимаются на чужой талии крепче, а прикосновения становятся отчетливее. Флориэно прижимается щекой к его виску, продолжает гладить по волосам медленно, почти что трепетно и мужчине даже кажется, что чужое сердце пропустило в этот момент удар.       - Тебе не придется оставаться без меня. – тихий шепот, который опаляет ухо также, как и поцелуй. Бередит нутро, задевает до этого напряженные нервы приятным жаром, от которого по телу пробегают мурашки и это последняя капля.       - Сделай так еще раз-- - самостоятельно срывается с губ вместе с судорожным вздохом. Ферраро замирает на короткие томительные секунды, а затем льнет ближе, вновь оставляя смазанный поцелуй на мочке, а затем сползая ниже, на шею, в такт собственному шепоту.       - Я всегда буду с тобой, Роберт.       Это невыносимо, до дрожи, до пальцев, что с судорогой оказываются в чужих волосах, путаются в прядях, а с губ срывается глухое стонущее «еще», такое наглое, но неудержимое, не тогда, когда чувствуешь, как сбивается дыхание Флориэно, словно собственное. И становится слишком жарко, когда ощущаешь чужой вес на своих ногах, когда парень устраивается на них, слегка поерзывая, прежде чем со сбивающимся дыханием прижаться к губами к коже. Снова и снова, то задевая ими шею, то поднимаясь выше, к уху, по которому легко проводит языком, чем выбивает из мужчины крупную дрожь.       - Да, вот так, замечательно, Флори- - мужчина срывается на различимый стон, запрокидывая голову к стене, когда пальцы неосознанно царапают чужую спину. Это странно, возможно, неправильно, но почему-то именно сейчас настолько необходимо почувствовать прикосновения дорогого сердцу человека, отчетливо ощутить, что он рядом, здесь, и никуда не исчез.       Ферраро плавно притирается внизу, до сбивающегося дыхания у обоих, блуждает ладонями по шумно вздымающейся груди мужчины, соскальзывая на обнаженную спину, перебираясь пальцами в волосы, легко царапая кожу, а губами то задевая края ушей, то резко опускаясь к шее, то прижимаясь к ней едва ощутимо, то с силой прихватывая губами, так, что на коже оставались багровые пятна. И от всего этого просто невозможно контролировать дрожь, что, кажется, пробирается в каждую клеточку тела.       Стоны контролировать становится почти невозможным, в отличие от ладоней, что соскальзывают на бедра парня, контролируют его движения, словно в этом есть хоть какой-то смысл, когда мысли путаются и не поддаются контролю. Как и собственные слова.       - Флори, еще, пожалуйста, Флори-- - надрывно, до жалобных ноток, от которых не стыдно, не тогда, когда необходимо чувствовать как можно больше.       - Роберт-- - глухой стонущий выдох в самое ухо, от которого по позвоночнику бегут мурашки, в такт резкому подаванию вперед бедрами, якобы только под чужим контролем. – Так люблю слышать твой голос.       - Я сейчас умру-- - ответный отклик, в который вплетается жалобный стон мужчины, пока бродит ладонями по талии, поднимаясь с бедер и опускаясь на них обратно. И невозможно разглядеть в чужих помутневших от желания глазах такой же свой взгляд.       В очередной поцелуй приходится стон, возможно, обоих, когда Ферраро перебирается пальцами за ткань, касается ими возбужденной плоти Роберта, ведя ниже и вновь касаясь губами чужой шеи.       - Нет, не умрешь. – обжигает шепот кожу, в такт сжимающимся пальцам, пока Вишневский тянет собственную руку к чужой, порывается накрыть ее ладонью, взять под контроль, но та вновь и вновь сползает дрожью прочь, отказываясь подчиняться своему владельцу.       - Флори, так хорошо, так замечательно-- - сбивчивый шепот вникуда, когда попросту не можешь сдержать собственные губы, с которых все срываются первые пришедшие от чужих прикосновений на ум слова, пока руки, сдавшиеся от тщетных попыток, устраиваются на плечах Ферраро, прежде чем позволить одной из них уползти выше, в волосы, до трепетных дрожащих поглаживаний.       - Мой Роберт-- - от одного лишь оклика пробирает до дрожи, до глухого стона, от прижимания ближе, от то ускоряющегося, то замедляющегося темпа, от чужих стонущих вздохов, что это начинает все больше походить на томительную пытку. И парень все продолжает ее. – Люблю тебя.       Отчаянный стон, походящий на всхлип от переполняющих эмоций: от наслаждения до страха, что все окажется сном, мужчина старается прижаться как можно ближе, только бы не потерять ощущение кожи парня на своей, не потерять именно эту приятную реальность.       - Я так тебя люблю, мой Флори, но, пожалуйста, быстрее-- - просьба обрывается на очередной стон, от которого Вишневский срывается на мягкий укус в шею, пока тело вновь встряхивает от наслаждения и понимания, чего еще не хватает. – И громче, пожалуйста—       Ему всегда казалось, что голос парня, в любой ситуации, от обычных разговоров до подобного, интимного, он мог слушать вечно, запоминать каждый оттенок, каждую интонацию. И никогда не было достаточно, всегда мало. Вот и сейчас, ему не было довольно тихих, едва различимых стонов, ему было важно знать, что хорошо не только ему.       …но он слышит, знает, тогда, когда Ферраро послушно все чаще срывается в самое ухо на отчетливые стоны, что тщетно пытается замаскировать поцелуями туда же, прежде чем ускорить движение пальцев на члене мужчины, но томительно медленно, ненадолго. Невыносимо.       - Т-ты издеваешься-- - до хриплой дрожи в голосе, до отчаянных ощутимых царапин на спине Флориэно вновь, но от которых тот срывается на громкий отчетливый стон, выгибается под руками Вишневского навстречу и, наконец, исполняет мольбу, ускоряя движения.       Мужчина срывается на довольный стон, обхватывает Ферраро своими ногами, зарываясь лицом в шею, мелко дрожа от пробегающих по телу судорог, чередуя смазанные поцелуи в шею парня с иступленным повторением единственного, что билось в его голове последние месяцы: «люблю».       - Я люблю тебя-- - стонущее признание в ответ, в самое ухо, словно Флориэно чувствовал, нет, знал, как можно добить окончательно, отчего Роберт срывается на сильный укус в чужое плечо, до крови, вперемешку с жалобным скулящим стоном, пока тело сводит долгожданной судорогой.       Короткие мгновения, чтобы отдышаться, медленно, неуверенно подняться на ноги, словно в полудреме, но остановиться только на этом?.. Нет, мало. Недостаточно. Банальное, но такое подходящее сейчас: еще.       Вишневский подается вперед, льнет к чужим губам своими, мягко прихватывая, пока руки мягко оглаживают бедра парня, прижимают ближе, но лишь для того, чтобы прижать того к стене, а самому короткими поцелуями по коже начать опускаться ниже, пока сам мужчина не оказывается стоящим на коленях.       - Р-Роберт?.. – дрогнувший удивленный шепот, который откликается дрожью в мужчине, но никак не сбивает пыл, наоборот, лишь распаляет. Настолько, что он мягко прикусывает кожу на внутренней стороне бедра, проходится по месту укуса языком, прежде чем подняться им выше.       А прошедшаяся раз, другой дрожь по ногам парня затуманивает рассудок, настолько, что уже теряются грани, уже чувствуется досада на то, что Флориэно поспешно прикусывает себе запястье, лишь бы не застонать вслух. Так не должно быть, это неправильно, не этого он добивался.       - Нельзя. – Вишневский отстраняется, но лишь затем, чтобы потянуть чужую руку за локоть ниже, перехватить своими пальцами запястье Ферраро и прижать его к стене, бросив взгляд в чужие глаза снизу. – Не стесняйся, ну же, у тебя прекрасный голос—       Мужчина успевает поймать чужой румянец, что так ярко проступает на щеках парня, прежде чем прикрыть глаза и, проведя языком по всей длине парня, толкнуть его к себе в горло, подталкивая свободной рукой того ближе за бедра.       А стонущий оклик по имени, такой дрожащий, громкий, будоражит изнутри, вместе с подрагивающими пальцами, что находят щеку Вишневского, легко оглаживают ее, едва царапают от судороги, которая проходится по коже из-за мужчины, что срывается от этого на глухой стон, поерзывая на полу.       Ускорить собственные движения, после медленных ласк, и снова замедлиться, томя ожиданием, словно в отместку, это будоражит и его самого. Настолько, что стоит Ферраро легко задрожать, заметаться у стены, попытаться поднять мужчину раньше времени, как Роберт настойчиво перехватывает чужие руки и прижимает их уже обе к стене, продолжая оглаживать член парня языком до тех пор, пока не ощущает, как его мышцы сводит долгожданной судорогой, а горло само сглатывает жидкость, прежде чем губы льнут к чужой коже вновь, медленно поднимаясь поцелуями все выше, замирая уже у губ Флориэно.       Тот сам тянется за поцелуем, до дрожащего стона – от обоих. До четкого ощущения, что и этого мало, недостаточно. Недостаточно близко.       - Пойдем в кровать?.. – глухо шепчет Роберт в самое ухо парню, ловя того под бедра, стоит чужим ногам подкоситься от очередной волны дрожи. А тот лишь судорожно кивает, задыхаясь и не в силах вымолвить и слова.       Матрас прогибается под весом двоих, что медленно, неспешно целуются, пока мужчина медленно водит ладонями по коже Ферраро, будто не веря, что не проснется вот так, резко, на самом приятном. И от этого контраста резкий укус от Роберта на шее ощущается особенно отчетливо, до короткого оханья от неожиданности, несмотря на которую парень все равно перекатывается под Вишневского, жмется ближе, с трепетом оглаживает по шее, заглядывая в глаза прежде, чем прижать совсем близко.       - Все хорошо, я рядом. – от шепота на ухо по телу мужчины пробегает крупная дрожь, что затмевает рассудок до очередного укуса, уже более мягкого и приятного.       - Ты всегда будешь рядом-- - стонущее утверждение, пока Роберт с помутневшим взглядом подхватывает парня под бедра, чтобы прижать к себе ближе, так, чтобы было удобно дотянуться губами для поцелуя. Томительного, спешно превращающегося из медленного в нетерпеливый.       Вишневский едва отвлекается от него, пока пальцы покрывает вязкая жидкость, и не прерывает их вовсе, едва проникает в тело парня: медленно, терпеливо, так, чтобы тому не было неприятно и уж тем более больно. Им же некуда торопиться, верно?       Медленные поцелуи, что ловят стоны Ферраро и сбивчивое дыхание мужчины, все это прерывает, правда, ненадолго, руки Роберта, которые, стоит ему перекатиться, устраивают Флориэно на себя, на мгновение отвлекая поцелуем в шею.       - Делай так, как хочешь ты. – парень непонимающе смаргивает, на что Роберт глухо смеется, прежде чем пояснить, отведя с чужого лба взмокшую прядь. – Делай, как тебе хочется, неважно, каково мне.       - Но мне будет хорошо, только если хорошо будет тебе. – голос Флориэно вздрагивает, стоит мужчине легко погладить его по бедрам, на секунду прикрывая глаза, а Вишневский только упрямо мотает головой.       - Это взаимно, поэтому веди ты—       Ферраро мелко прикусывает губу, окидывает взглядом Вишневского и слушается, на первый взгляд. Осторожно приподнимается над ним, поспешно находя чужие руки и сжимая их в своих, переплетая пальцы, медленно опускается, с коротким оханьем, утыкаясь лбом в плечо Роберта и мелко подрагивая, прежде чем усесться полностью с глухим шлепком и стоном: одним на двоих.       Пара движений вверх и вниз, парень медленно, но настойчиво тянет в своих подрагивающих руках руки мужчины, устраивает их на своей груди, шепчет одними губами «пожалуйста», все также ведя собственными пальцами чужие ладони то выше, к плечам, то опуская их все ниже, пока те не оказываются на его бедрах, пару раз помогая двигаться себе таким образом, прежде чем с силой сжать руки в такт собственному стону, потянувшись за поцелуем.       - Пожалуйста-пожалуйста, потрогай меня так, как тебе хочется, Роберт-- - стонущая просьба дрожащим шепотом срывается с губ в сам поцелуй и парень отчетливо ощущает, как дрогнули руки мужчины, прежде чем сползти с бедер на внутреннюю сторону и…       - Боже, Роберт, да, вот так-- - Флориэно успевает выловить чужой завороженный взгляд, прежде чем вместе с сорвавшимся стоном спрятать свой взгляд под опустившимися рефлекторно веками. - Сильнее.       Парень склоняется ближе, ведет языком по шее мужчины, сам мелко дрожа, выхватывает чужой стон, от которого сам чуть не срывается на собственный, но вместо этого лишь бросая пристальный взгляд на лицо партнера, чьи ресницы мелко дрожат на сомкнувшихся веках. Сорвавшись на дрожащий вздох, Ферраро прихватывает губами мочку уха, предварительно коротко лизнув ее, прикрывает глаза и сам, стоит сползти на шею вновь и содрогнувшись от стона Роберта, чьи руки, замершие было, вновь ведут пальцами по члену парня. И в сумраке комнаты переплетаются уже два голоса.       - Роберт, ну же, пожалуйста, смелее-- - по телу проходит крупная дрожь, от которой ноги сводит судорогой и Флориэно замирает на месте, мелко подрагивая и поднимая умоляющий взгляд на мужчину. – Пожалуйста, веди ты, я не могу, но…но мне очень нужно.       Язык заплетается, Ферраро часто сбивается, кажется, не распались сознание так сильно, то уже весь бы залился румянцем, но желание, необходимость сейчас сильнее, особенно тогда, когда Вишневский откликается отчетливым стоном, прежде чем дрогнувшими руками осторожно опрокинуть парня под себя, с шепотом, что пробирает до мурашек:       - Все, как ты захочешь.       Флориэно прикрывает глаза, жмется ближе, обнимаешь как можно крепче и вновь тянется к уху мужчины, чтобы все же сорваться на стон:       - У тебя такой прекрасный голос, Роберт—       Вишневский выдыхает сквозь зубы, не в силах сдержать дрожь, пробежавшую по всему телу, но находит в себе силы в такт толчку прошептать в ответ уже на ухо парню:       - Не лучше, чем твой. Громче, ну же, пожалуйста.       По телу Ферраро проходится томительная судорога, от которой его аж встряхивает, но все же исполняет чужую просьбу, срываясь на более громкий стон, во время которого отчаянно цепляется руками за плечи мужчины. И тот понимает, в свою очередь, благодаря «услужливым» агентам, что осветили историю только погодя, тем самым себе же разрушив планы, природу и румянца, что подернул щеки, и неловкий вопрос после.       - Тебе правда нравится?..       Роберт же в ответ мягко прихватывает губами кожу на шее Флориэно, прежде чем все же отчетливо выдохнуть:       - Это прекраснее всего, что я слышал за свою жизнь.       Ферраро от этого срывается на еще более громкий стон, чем прежде, в один момент с тем, как его тело рефлекторно подается навстречу, а мужчина лишь поднимается поцелуями по шее к уху вновь, игнорируя собственную дрожь в теле, что все сильнее выходит из-под контроля.       - Да, вот так, мой мальчик—       - Мой Роберт-- - почти в унисон откликается парень, ощутимо вздрагивая, выстанывая чужое имя, пока хватается пальцами до царапин за плечи и лишь, наверное, чудом, выдавая что-то более связное. Но от этого не менее будоражащее. - …скажи, что я только твой, п-пожалуйста?..       Голос вновь подводит, пытается не сорваться преждевременно на стон, но все равно дрожит и сбивается, да и могло ли быть иначе от чужих мягких и плавных движений, которые все еще кажутся непривычными, слишком бережными. Не такими, что были «до». И от этого еще сильнее впиваются пальцы в кожу мужчины, когда раздается ответ.       - Конечно, только мой, Флори-- - кажется, в этот раз они точно срываются на стон одновременно, в тот же момент, как Вишневский толкается вперед, а парень подается ему навстречу. До дрожащих пальцев.       - Роберт, мой Роберт-- - отчаянно повторяет Ферраро, цепляясь за чужие плечи, стараясь не дрожать так отчетливо, что попросту невозможно.       - Ты сомневался? – внезапно раздается глухой задыхающийся смешок, прежде чем в поцелуй долетает и окончание фразы. – Я только твой. Всегда.       У Флориэно слезятся глаза, но больше времени он уделяет тому, как мягко поглаживает мужчину по щекам, будто чтобы окончательно увериться в реальности происходящего, кажется, румянясь еще сильнее, чем был до этого.       - Я люблю тебя. – выдыхает Ферраро прямо в губы Роберта и не может ответить, срывается ли он на стон от того, как мужчина сразу же прихватывает его губы своими, или от того, что тот срывается на будоражащее:       - Я знаю.       Флориэно все сильнее хватается за плечи, обнимает ногами Вишневского за талию, невзирая на собственную дрожь, все больше забывая о том, чтобы контролировать и прятать собственный голос, только все чаще тянясь за поцелуями в сбивчивом шепоте.       - Мой дорогой, любимый, с тобой так комфортно-- - мужчина выгибается навстречу со стоном, стоит очередной, особенно ощутимой царапине оказаться на его спине благодаря пальцам парня, а тот все продолжает говорить, так исступленно, будто не так и нужен воздух между поцелуями. – Так спокойно, я так люблю тебя—       Роберт все меньше задумывается о том, что они оба просто сошли с ума, погрязли в безумии, вместо этого лишь охотнее слушается чужих просьб, толкаясь все глубже, все больше наращивая темп и почти не размыкая их с Ферраро губ и только для того, чтобы откликнуться на чужой зов.       - Я тоже так сильно тебя люблю, Флори, я—       Толчок, еще один, снова, они оба словно задыхаются, с таким отчаянием цепляясь друг за друга, будто иначе существовать и не могут, будто от этого и зависит дыхание обоих. Вишневский бездумно оглаживает кончиками пальцев кожу парня, останавливается у его члена, срываясь на стон от того, что на особенно громкий стон срывается Флориэно, а болезненно-приятные царапины ничуть не беспокоят, наоборот, лишь подстегивают.       Ту судорогу, сковавшую мышцы уже обоих, что настигает их через пару движений, еще несколько особенно громких стонов и пары тройки признаний сорвавшихся с губ, прежде чем потонуть в отчаянном поцелуе.       …разве в этом что-то плохое, разве это не счастье?.. Это и вправду будет их персональной вечно счастливой сказкой, одной на двоих. Ведь так?..       …Ферраро не успевает и охнуть, как едва открыв входную дверь, чтобы выйти на прогулку в сад, ему зажимают рот. Он даже не сразу осознает происходящее, настолько абсурдно присутствие других людей для него здесь, что какое-то время просто нелепо смаргивает, лишь затем переводя взгляд на чужое лицо, что знаком показывает ему молчать.       - Мы здесь, чтобы освободить тебя, не пережи—       «Освободить, значит, забрать от него? Нет, нет, только не это, ни за что»       Стоит этой мысли скользнуть в голове, как парень начинает остервенело вырываться из чужой хватки, кусает руку, что не давала закричать и тут же срывается на крик, отчаянно зовя Роберта на помощь.       И тут же жалеет об этом, с ужасом наблюдая, как, стоит тому обеспокоенно выскочить в коридор, то его сразу же настигает безразличная пуля от «доброжелателей». Охнув от неожиданности, даже не сразу скривившись от боли, Вишневский оседает на полу, зажимая рану, которая быстро растекается алым пятном на боковой части одежды.       Парень же крупно вздрагивает, и только что чудом вырывается из чужой хватки, что расслабилась после выстрела, спеша к раненному возлюбленному, прижимаясь ближе с дрожащими губами и едва сдерживаемыми всхлипами. А пришедшая пара мужчин лишь непонимающе переглядывается между собой.       - Эй, мистер Ферраро, Вы, наверное, не поняли из-за состояния шока, но мы можем забрать Вас в безопасное место и все теперь хорошо. – один из них решается подступить ближе, доверительно протянув руку.       - Назад. – холодным и жестким тоном откликается Флориэно, резко вскинувшись и сталкиваясь с прибывшими гневным взглядом. – Не смейте подходить ко мне, ублюдки, я никуда не пойду с вами, ни за что. Я останусь здесь. С ним.       Мужчины обмениваются удивленными взглядами между собой, но после этого один из них тяжело вздыхая, качая головой, но прежде чем озвучить мелькнувшее в его глазах «Вы не оставили нам выбора», их перебивает сам Роберт.       - Иди с ними, ну же. – голос, отдающий легкой, но очевидно болезненной хрипотцой, звучит слабо и Ферраро с еще большим отчаянием жмется ближе, упрямо мотая головой, на что Вишневский собирается и из последних сил толкает парня прочь, стараясь придать голосу как можно больше злости. – Иди прочь, беги от ненормального, спасайся, пускай меня просто убьют, ну же!       Флориэно замирает на месте, смаргивает пару раз, переводит взгляд с незваных гостей на мужчину и поджимает губы.       …тот вспомнил сон, верно?.. Что ж.       - Я же обещал тебе, что меня у тебя никогда не заберут, верно? – дрожащим голосом откликается Ферраро и не сразу замечают то, как он подбирает нож, что выпал из рук Роберта, когда тот выскочил в коридор. А когда замечают, то парень уже заносит его, договаривая уже ничуть не дрогнувшим голосом. – Так вот. Не заберут.       …       Выстрел. Еще один. Флориэно мелко вздрагивает, прежде чем обернуться, не роняет нож только чудом, рефлексом, который научил держать оружие цепко, в любой ситуации. А в дверях стоит мужчина, который был уже ему знаком. Но только зачем он здесь?..       - М-да, Роберт, хотел уйти от проблем, чтобы ввязаться в еще большие проблемы? Спустя столько лет ты все еще такая заноза. – темноволосый мужчина в белом костюме, брезгливо толкает носком ботинка мертвое тело у себя под ногами. – Удивительно, что агенты ЦРУ не могли так долго тебя найти, я уже даже устал следить за ними.       - Мистер Уокер, ч-что Вы?.. – кое-как выдавливает из себя парень, пока Рэйнольд, мужчина, что по старым связям помог им с Робертом по старой «памяти» с последним, переводит взгляд с него чуть поодаль и легко присвистывает.       - Тебе бы не идиотскими вопросами задаваться, а этого идиота в чувство привести. Ну, знаешь, на случай если тебе предпочтительнее выжить вдвоем, чем сдохнуть.       Встрепенувшись, парень поспешно оборачивается на мужчину, что уже потерял сознание, подскакивает с места и вихрем несется за аптечкой, чтобы после уговаривать руки не трястись сильно от переживания, пока нитка вдевается в иглу.       - Роберту повезло, что у него обратно пропорциональный по уму брат, если бы не он и его проныра работница, что натолкнула мою начальницу на параноидальные мысли о том, что этот придурок мог уехать трепать о секретах Семьи направо и налево, пришлось бы вам сегодня под ручку отправиться на свет иной. – Уокер сфыркивает, прежде чем взъерошить волосы на затылке и вновь поднять взгляд на парня. – Это не мои проблемы лично, но, я так понимаю, вы тут оба веселитесь и счастливы, верно? Поэтому предлагаю тебе помощь, чтобы оттащить этого придурка в комнату, уложить его, а сам я быстренько избавлюсь от тел и отчалю.       Парень начинает было кивать, но замирает и резко хмурится с подозрением, на что Рэйнольд смешливо фыркает.       - Я не собираюсь сдавать вас никому. Начальнице скажу, тоже, что и его брату: жив, здоров, строит семейную жизнь, возможно, оба сошли с ума – не мои проблемы. С агентами – не переживай, разберусь. Поверь, так мне меньше мороки, чем к вам начнут кататься только так в гости или тащить вас в цивилизацию. Увольте.       Он с легкостью поднимает бессознательного Вишневского на ноги, опирая его себе на плечо, не устает вовсе, пока тащит того до необходимой кровати и даже не предлагает Ферраро сменить кровавую одежду на что-то иное, лишь на секунду замирает в дверном проеме, когда тот все же выдавливает подрагивающее, но искреннее «спасибо». Мужчина никак на это не реагирует, а сам Флориэно даже не узнает точно, через сколько точно часов тот покинул дом, не оставив после себя и пятнышка крови.       Все это время он остается подле Роберта, словно дракон, сторожащий свое сокровище. В ожидании того, когда тот снова откроет глаза после долгого сна, тепло улыбнется, проведя кончиками пальцев по его щеке и не позовет его ласково:       «Moja miłość»