Чараске правит бал

Для праздника в свою честь Смерть выбирает специфический парфюм, тяжелый и сладковатый. Первого ноября от этого тошнотворного запаха нигде не спрятаться: благоухающие бархатцы и свежеиспеченный хлеб мертвых на каждом шагу. Сакуру передергивает от картинки в голове: Смерть проходит мимо фотографий умерших — показатель ее плодотворной работы, — а затем растворяется в опьяненной празднованием толпе, чтобы высмотреть новых жертв. Невыплаканные слезы комом стоят в горле. Сакура, расположившаяся перед зеркалом, наблюдает в отражении за ловким движением материнских рук: скоро и сама станет частью шумной толпы, среди которой рыскает Смерть. Мама колдует над прической, оставляя длинные локоны распущенными, и последним штрихом взгромождает на голову венок из пышных алых роз. — Как же ты прекрасна, милая!.. Сакура морщится в знак несогласия. Считает, что похожа на покойницу: кожа на контрасте с темно-бордовым платьем кажется неестественно бледной, а от синяков под глазами не спасает даже консилер. Но она сама виновата, что согласилась на уговоры Ино участвовать в этом чертовом маскараде. — Спасибо, мам. Перед выходом Сакура направляется к скромному семейному алтарю с помидором в руках. Класть или не класть?.. Семья Харуно уже второй год живет в стране, где верят, что усопшие раз в год навещают живых, но День Мертвых отмечает впервые: в прошлом году не хватило моральных сил радоваться смерти после трагедии, забравшей Сакурая. У местной философии определенно есть свой шарм, ведь без смерти нет жизни, но проникнуться ей никак не получается. Из новых знакомых только один человек понимал Сакуру: Саске Учиха, потерявший семью. Одного обжигающего чернотой взгляда было достаточно, чтобы напомнить — никто не смеет указывать ему на то, что он должен чувствовать. Саске скорбел вопреки всеобщему веселью. Прошлый День Мертвых Сакура случайно провела с ним. Она не узнает ноябрь, ничем не отличающийся от теплого августа. Звонкий голос уличного музыканта пробивается даже сквозь музыку в наушниках, а губы прохожих грозят порваться от широких улыбок. Едва не поймав паническую атаку среди толпы разодетых скелетов, Сакура признает, что недооценила масштабы празднования, и уже жалеет о выходе на улицу. В поисках уединения она выходит на набережную и первым делом, зажмурившись от удовольствия, делает глубокий вдох. Соленый воздух наполняет легкие, вытесняя давящие переживания. Рука сама тянется, чтобы вынуть наушник и услышать успокаивающий шум волн. — Сакура? По интонации чувствуется: вопрос задан не первый раз. Сакура распахивает глаза и встречается взглядом с нелюдимым одноклассником. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она вместо приветствия. Кажется, это их второй разговор, если не считать просьбу одолжить ручку на тесте. Саске, скрестив руки на груди, опирается на широкий бетонный парапет. В повседневной одежде он выглядит белой вороной. На лице ни грамма грима, а в глазах — веселья. — А где я должен быть? — В голосе раздражение. Неловкость мешает соображать. Сакура слегка побаивается Саске: не понимает, как себя с ним вести. Она привыкла быть открытой и искренней, но диалог с ним дается невероятно трудно. А Саске даже не пытается облегчить задачу! Хоть бы улыбнулся разок, показал, что не ненавидит. — Ну… на кладбище? Боже, почему звучит так ужасно?! Сакура готова провалиться сквозь землю. Она мечтает поскорее закончить разговор и сбежать без оглядки. Саске не меняется в лице, но взгляд холодеет. Не то чтобы он был теплым, конечно, но теперь может посоревноваться со льдом Антарктиды. — В День мертвых там нечего делать! — В смысле? — Сакура тушуется, не веря собственным ушам. Это идет вразрез с ее представлениями о Дне мертвых. — Разве не в этом весь смысл праздника? Горько хмыкнув, Саске практически сквозь зубы выдавливает: — На кладбище очередь. Туристы. — Туристы? — ее лицо вытягивается от удивления. — Что они делают на кладбище?! Он сухо поясняет: — Наблюдают чужую скорбь и фотографируют. Как можно вторгаться в столь интимный момент?! Сакура не знает, чему удивляться больше: ужасающему открытию или тому, что у них складывается диалог не на учебную тему. Желание поскорее сбежать пропадает. Саске отворачивается к океану, вбирающему в себя предзакатное солнце, и Сакура замечает, что молчание больше не тяготит. — А ты почему не веселишься? Вопрос гвоздем врезается в сердце. Сакура не сопротивляется неожиданному порыву поделиться своей болью. Точно знает — Саске поймет. Она открывает рот и не может выдавить из себя ни слова. С чего начать? Это уместно? Чем дольше она молчит, тем сложнее начать. Непрошеная пелена застилает глаза и размывает его точеный профиль. Саске, почувствовав неладное, оборачивается и замирает. — Мой брат, он... мы были очень близки… — Голос дрожит. Приходится силой выдавливать из себя слова: — Еще года не прошло. Саске со всей серьезностью кивает и не торопит. Сакура берет паузу и вытирает не пролившуюся влагу. — В том месте, откуда мы приехали, смерть — всего лишь смерть. Мне очень хочется поверить, что Сакурай сейчас рядом, но… пока не могу. Она невероятно гордится собой: ей впервые удалось сказать что-то на эту тему без рыданий! Саске тяжело вздыхает и жестом приглашает подойти. Сакура слушается. Ей открывается вид на свечу, старую фотографию и хлеб мертвых. На снимке молодая пара: темноволосая женщина с фатой светится от счастья и льнет к суровому на вид мужчине. — Мои родители, — поясняет Саске, а затем указывает на ресторан за спиной. — Там была их свадьба, раньше мы часто гуляли здесь все всей семьей. Я решил… — Голос подводит, вынуждая прочистить горло. — Решил, что им наверняка хочется снова прогуляться по берегу. Вид обычно сдержанного и равнодушного ко всему одноклассника, с любовью поправляющего фотографию, чтобы ту не унесло ветром, разбивает Сакуре сердце. Саске верит, что самодельный алтарь помогает найти душам его родителей путь в мир живых. — Можно я поставлю фотографию брата? Сакура тоже попробует поверить, что смерть — нечто большее, чем гниющая плоть. Что после последнего вздоха ждет не пугающая неизвестность, а воссоединение с любимыми людьми. Дождавшись одобрительного кивка, она открывает на телефоне снимок, на котором Сакурай в стильном пиджаке и новой стрижкой смотрит в камеру. Те же волосы, что у нее, только жестче, та же зелень глаз, только ярче. Он не должен был умереть, впереди была целая жизнь. — Вы похожи, — подмечает Саске. — Мы двойняшки. — В голос возвращается дрожь, а к глазам соленая жидкость. — Это последнее фото. Теплая ладонь накрывает руку Сакуры. Этот жест застает врасплох и становится последней каплей — эмоции выплескиваются со страшной силой. Она утыкается Саске в плечо и надрывно рыдает. В какой-то момент рассудок мутнеет, и кажется, будто это Сакурай гладит ее по спине. Свеча колышется, грозя погаснуть, но с каждой минутой становится ярче в наступающих сумерках. Когда слезы заканчиваются, боль притупляется и сменяется тяжестью во лбу. Сакура не спешит отходить от Саске, боясь спугнуть момент. Она прислушивается к себе и с интересом замечает незнакомое чувство. Его ладонь обжигает даже сквозь толстовку, заставляя кровь прилить к щекам. — Полегчало? — спрашивает Саске, пытаясь взглянуть в лицо. Сакура испуганно вцепляется в его толстовку и старательно прячет зареванное лицо. — Не смотри! Саске тактично молчит, но его грудь слегка сотрясается. Смеется?.. Сакура непроизвольно всхлипывает, придав голосу драматичности, и с непонятной укоризной спрашивает: — Как я по улице пойду? Саске успокаивающе проводит по спине рукой, вызывая только волну мурашек и грозящее выпрыгнуть из грудной клетки сердце, — это похоже на настоящие объятия! — Я принесу салфетки, — обещает он перед уходом. Сакура чувствует себя разбито и опустошенно без его теплоты. Разочарование душит: волшебство момента развеивается. Лишь самодельный алтарь служит доказательством того, что ей это все не привиделось. Холодный мрачный образ одноклассника полностью разрушен, место занял искренний, понимающий и заботливый Саске. — Сакурай, надеюсь, у тебя хватает совести не подсматривать! — шутливо обращается она к брату. Саске возвращается с пачкой салфеток, а затем терпеливо ждет, пока Сакура закончит приводить себя в порядок. Он протягивает что-то еще. — Что это?.. — Подарок, — Саске мягко улыбается. — Чтобы ты могла закрыться, если стесняешься слез. Маска, скрывающая верхнюю часть лица, в виде черепа кошки с ушками и острыми клыками. Странно, но… мило. Сердце делает пресловутое «тудум». — Я тоже хочу тебе что-нибудь подарить. Что любишь ты? — Ничего, — отрезает он, напрягшись. — Мне ничего не нравится. — Но должно же быть что-то! — протестует Сакура. — Какая-нибудь мелочь, любимая еда... Ну пожалуйста! Он тяжело вздыхает, догадавшись, что так просто от него не отстанут. Приходится признаться: — Помидоры. — Помидоры?.. Сакура не сразу понимает, что это ответ на ее вопрос. А когда до нее доходит, то прыскает от смеха, издав хрюкающе-булькающий звук носом, и тут же внутренне съеживается. Тепло приливает не только к щекам, но и к ушам и шее. Саске хмыкает, прикрыв кулаком рот, чтобы скрыть улыбку. Черные глаза блестят, и Сакура даже на секунду забывает о собственном позоре, наслаждаясь его беззаботным видом. От воспоминаний Сакура кривит губы в печальной улыбке, сжимая крепче в руке помидор. Как мало нужно, чтобы влюбиться!.. И еще меньше нужно сердцу, чтобы разбиться. Месяц назад Саске пропал без вести. Полиция говорит, что он мог совершить самоубийство, и найти тело — дело времени. Преподаватели убеждены, что это всего лишь подростковый протест, и не теряют надежду на скорое возвращение. А перешептывание одноклассников на перемене рождает слухи: Саске отправился на поиски старшего брата, подозреваемого в убийстве родителей, для вендетты. Бред! Сакуре ни одна из версий не кажется убедительной. В этом году мама постаралась украсить дом во всех традициях: выставила стол в гостиную, накрыла красной тканью и украсила ядовито-оранжевыми бархатцами. Помидор легко затеряется на пестром фоне среди любимых вещей Сакурая, а фотография Саске среди остальных фотографий родственников... Сакура неуверенно замирает перед алтарем. Ей ничего не стоит поставить фотографию Саске и положить помидор, чтобы он имел возможность навестить мир живых. Но если она это сделает, то признает, что Саске мертв. Всего лишь традиция или единственный способ найти дорогу в мир живых?.. В груди надрывно ноет, когда Сакура встречается взглядом с портретом брата. В такие моменты он всегда приходил на выручку. Кажется, что и сейчас Сакурай вот-вот появится, отберет дурацкий помидор и положит на алтарь. Ее терзания прерывает папа. — Сакура, Ино пришла! — говорит он. — Будь сегодня осторожна, милая. — Обязательно. Сакура, прикусив губу, оставляет помидор на столе и спешит к подруге. Так и не поставила фотографию Саске... Теперь совесть будет грызть остаток вечера. Ино выглядит так, будто готовилась к празднику всю свою жизнь: шикарное платье с корсетом, нарощенные ресницы, вплетенные в волосы цветы. Вместо тонны грима на лице белые изящные линии — очертания черепа, украшенные жемчужинами. Она возбужденно хватает руку Сакуры, сияя от предвкушения: буквально распирает от желания что-то рассказать. — Эй! — Улыбка Ино меркнет, стоит ей заметить отсутствие грима на лице подруги. — Почему ты не готова? Сакура с готовностью демонстрирует подарок Саске. — Если бы ты предупредила, я бы организовала грим! — возмущается Ино, явно не впечатленная маской. Сакура отмахивается. — Идем, вечеринка не ждет! — Есть новость, — буднично говорит Ино. — Саске вернулся! Сакура замирает с ключом в руке. — Что?.. Если это шутка, ее сердце не выдержит! — Да-да, тебе не послышалось! — Глаза глаза сияют от восторга. — Саске вернулся! А я говорила, что с ним все нормально... ну, если не считать того, что он под чем-то. — Что?! Она смеется и тянет Сакуру за руку: — Идем скорее, мы должны это видеть!