Payton's cock in my ass

      Вечер — время суток, следующее за днём и предшествующее ночи. Иногда его начало связывают с достижением солнцем горизонта и началом сумерек, однако для Позднякова наступление вечера означало совсем иное.       — Боже, только не это, — пробормотал мужчина, судорожно обдумывая, каковы шансы на спасения.       Дверь, ведущая в комнату Владислава со скрипом отворилась, впуская гостя.       — Нет, нет, нет… — Поздняков запустил руку в волосы, по привычке оттягивая их назад. Дыхание участилось и ноги подкосились. Только не он.       — Я пришёл.

***

Холод металла впивался в шею, заставляя подавиться резким вдохом, звон цепи прозвучал в сырой подвальной тишине слишком громко. — Скажи, ты ведь ненавидишь меня? — Голос Пэйтона прозвучал прямо у уха, тихий, насыщенный сладким, ядовитым удовольствием. Он дёрнул за цепь, идущую от ошейника, снова перехватывая дыхание Владислава. — Ну же. Просто скажи, как сильно ты меня презираешь. Влад, прикованный к стене, мог только хрипеть. Каждый вдох обжигал рёбра. Рубашка, превращённая в кровавые лоскутья, липла к спине, смешивая пот и холодную сырость камня. Всё тело было отдавало тупой ломотой в костях и острым пожаром в содранной коже на запястьях. Единственный свет — жалкая лампочка под потолком мерцала, отбрасывая на стену прыгающие, уродливые тени. Мурмайер приблизил его лицо к своему. В его взгляде не было гнева. Только любопытство, холодное и аналитическое, как у учёного, наблюдающего за реакцией подопытного. — Отвечай, Владислав. — Я... — голос сорвался в кашель. Губы, потрескавшиеся и солёные от крови, не слушались. Ответа так и не последовало. Вместо него Пэйтон закрыл расстояние между ними, поймав его губы в поцелуй. Это не было нежностью. Это был захват, утверждение власти, удушающая близость там, где должно быть отвращение. И всё же Влад ответил на поцелуй — отчаянно, с той самой ненавистью, о которой его спрашивали, смешанной с чем-то другим, тёмным и зависимым. Тело кричало от боли в вывернутых суставах, но потребность была сильнее разума. Пэйтон, словно читая его мысли, отпустил цепь. Его руки, горячие и влажные, скользнули под остатки ткани, впиваясь в бока так, что проступили синяки поверх старых. Боль смешалась с предвкушением, отчего в голове зашумело. Больше не было цепей на запястьях, но их место заняли руки Пэйтона, пригвождающие к холодному полу. Больше не было слов. Только звуки: прерывистое дыхание, приглушённый стон, резко обрывающийся на полуслове, скрежет железа о камень. Влад потерял счёт времени, пространству, всему, кроме всепоглощающего ощущения, которое разрывало его на части — от боли, от стыда, от неконтролируемого, животного отклика собственного тела. Казалось, это длится вечность — этот насильственный акт притворяющийся близостью, эта яростная механическая работа тел. Когда наступила кульминация, Влад не закричал. Он сдавился в тихом, надрывном спазме, будто пытаясь извергнуть из себя не только физическое, но и всю накопившуюся горечь. Мир на секунду пропал, растворившись в белом шуме. Затем его отпустили. Тело, лишённое точки опоры, грубо рухнуло на бетонный пол. Лёжа на боку, он видел только полированные ботинки Пэйтона в сантиметре от своего лица. Сверху донёсся голос, ровный и чистый, без тени страсти, что была секунду назад. —Какая мерзость. Шаги удалились, тяжёлая дверь захлопнулась. Щель под ней поглотила последний луч света из коридора.

***

Тишина, пришедшая на смену шуму, была оглушительной. Владислав лежал неподвижно, чувствуя, как холод пола просачивается сквозь разодранную ткань, смешиваясь с внутренней дрожью. Он зажмурился, изо всех сил сжав веки, как будто мог так спрятаться от самого себя. Но реальность не была сном. Она была здесь: в запахе крови, пота и металла, в ноющей боли во всём теле, в липком, отвратительном чувстве опустошённости, которое следовало за физическим истощением. Горло сдавил спазм. Он подавил рыдание, вдавив лицо в согнутый локоть. Дышать стало нечем — тоска, густая и чёрная, заполнила лёгкие. Страх, холодный и безжалостный, сомкнулся вокруг горла. Он боялся не Пэйтона. Он боялся себя. Той части себя, что откликалась на это. Что цеплялась за любую искру внимания, даже такую уродливую, и раздувала её в призрачную надежду. Абсурдная, предательская мысль прорвалась сквозь отчаяние: а вдруг? Вдруг что-то изменится? Вдруг это не навсегда? — Нет... — Простое слово сорвалось с губ шёпотом, полным окончательного, беспросветного понимания. Это «нет» было адресовано не Пэйтону, а ему самому. Попытке обмануть себя. Он с трудом поднялся на колени. Суставы скрипели, новые синяки набухали на старых. В темноте он нашёл на полу холодные, знакомые звенья. Цепь звякнула. И всё начиналось заново.