Безмолвный свет

Фрэд стал всё чаще заходить в лабораторию к Шервуду. Они взяли за правило вместе ужинать после рабочего дня, обсуждая новости на работе и последние разработки корпорации. Вайн делал успехи на работе, учился сам проводить тесты на эмпатию и выявлять репликантов, легко отличая их от обычных людей. Благодаря знаниям, полученным от Шервуда, ему легко это удавалось. Так прошло несколько месяцев. Однажды они достали и распили на двоих бутылку самого настоящего вина, что было невероятной редкостью. Терпкое, гранатово-красное, ароматное, оно будто символизировало то, как раскрасилась новыми цветами жизнь простого полицейского со среднего уровня, когда он познакомился с ученым. И, ставя на стол бокал, по пузатым стенкам которого сползала яркая рубиновая капля, Фрэд сказал: — Знаешь, я очень рад, что мы подружились. В этот момент Альберт мыл посуду. Обернувшись, он улыбнулся, глядя стажеру в глаза добродушно, почти ласково, и сказал, что тоже рад и очень ценит их общение. Почему-то вдруг стало жарко, будто он сказал, что-то неприличное, и Фрэд поспешил сменить тему: — Слушай, а репликанты видят сны? — Хм, — задумался Шервуд, — очень интересный вопрос. Я как-то и не думал. — Неужели я первый, кто этим интересуется? — Вообще-то да. Понимаешь, в древние времена люди верили в сны, читали специальные книги — сонники — с толкованием снов. Но потом было доказано, что это — продукт деятельности мозга, который работает, даже когда спит человек и проецирует различные образы, иногда в причудливой форме. — Да уж, причудливой, это точно. И всё же... — А почему ты спрашиваешь? — Понимаешь, я часто вижу сны, они как кусочки одной истории. И такие настоящие, будто это было со мной когда-то очень давно. И там всё совсем другое, не такое как сейчас. — Да? Это интересно, расскажи мне! — Ну там... зеленые деревья, трава. Люди ходят по земле свободно, не боясь радиации. Дома целые, уютные, всё какое-то чистое. Потом еще зима, снег, замок, замерзшее озеро. Вайн вдруг заметил, как Альберт, вытиравший в тот момент руки, изменился в лице. — Замерзшее озеро, говоришь... — задумчиво протянул он. — Да, это что-то означает? — Всё это очень странно, — протянул Шервуд, будто в глубоком раздумье. — Почему? Ты что-то знаешь об этом? — И да и нет. Альберт отошел, повернулся к окну. Фрэд последовал за ним. — Скажи мне, расскажи, что ты знаешь! Шервуд повернулся к нему, молча и печально глядя на друга. Чуть наклонившись, Вайн вглядывался в его грустные синие глаза, и внезапно его будто током ударило: это уже было! Он точно так же стоял у окна, внимательно вглядывался в глаза друга и волновался, кричал ему что-то. А ещё почему-то было ощущение близкой беды. — Я не знаю, Фрэд. Но я тоже видел озеро. И было очень холодно, темно, будто я проваливаюсь куда-то, будто тону в ледяной воде. Альберт подаётся вперёд, смотрит ему в лицо искренне, преданно, будто ожидает чего-то, его лицо так близко, слишком близко... Фрэд замирает и, не отрываясь, смотрит в его глаза, вдруг осознавая, что они такие же синие, как прекрасное чистое небо в том, не отравленном радиацией, мире, которое он видит в своих снах. Зрительный контакт, ошеломяюще интимный, длится несколько долгих секунд. Вайн растерян и немного напуган этой близостью, он не знает, что делать: то ли уйти, прервав отчего-то возникшую мучительную неловкость, то ли, не отрываясь, смотреть в эти прекрасные бездонные и таинственные, как океан, глаза и на эти нежные пухлые губы, которые словно просят поцелуев... Фрэд встряхивает головой, сбрасывая наваждение, и отдаляется. В самом деле, что это с ним? Ведь это Шервуд, его друг, какие, к черту, мысли о поцелуях? Альберт тоже отступает на шаг, склоняет голову и вновь поворачивается к нему спиной, перекладывая что-то на подоконнике. — Это ничего, думаю, это простое совпадение. Должно быть, смотрели какой-то фильм про зиму, вот и приснилось. Альберт несмело улыбается, изящным жестом поправляя волосы, падающие на высокий чистый лоб, и Фрэд согласно кивает, обещая себе обдумать всё это позже. — Слушай, что-то надоело, если честно, есть каждый раз в лаборатории, тут не особенно уютно. Давай послезавтра ко мне? — предлагает Альберт. — Я только за! — Значит, в пятницу? — Шервуд теребит край рубашки, в его глазах ожидание и страх. Прощание выходит слегка скомканным, и Фрэд летит в своём красном автомобиле, бездумно глядя на огни ночного города, а перед глазами его стоит светлое лицо друга, обращенное к нему в нежном трепетном жесте. На следующий день, патрулируя смрадные, тёмные кварталы на нижних уровнях города, Фред внезапно задался вопросом: что он, собственно, здесь делает? Неужели он родился здоровым и крепким, что само по себе огромная удача, только для того, чтобы преследовать этих несчастных людей? Маленькие или длинные, тощие, корявые, преждевременно постаревшие, изуродованные радиацией и испарениями химикатов, они влачат жалкое существование в полуразрушенных зданиях, под небом, давно лишённым цвета. Он вспомнил, как в юности мечтал делать что-то хорошее, что-то полезное для людей, но Война уничтожила всё, с чем можно было работать. Радиация убила почти всех животных, кислотные дожди погубили деревья и сделали ядовитой воду в морях и океанах. Вайн с грустью вспомнил прекрасную живую землю из его снов. Как же человечество дошло до всего этого? *** Альберт стоял у окна, невидящим взглядом скользя по тёмному городскому пейзажу, украшенному светом фонарей и неоновых огней рекламы. "Этот город много десятилетий не видел звёзд", — думал молодой учёный. Но сам он звёзды видел. И небо. И Фридриха. Шервуд поднёс ко рту чуть подрагивающие тонкие пальцы с зажатой в них сигаретой, нервно затянулся. Фридрих. Золотоволосый, высокий, прекрасно сложенный, идеальный, образцовый ариец. Его единственный друг. Альберту давно снились странные сны о закрытой мужской школе, но только с появлением Фрэда в его жизни всё встало на свои места. Когда тот начал всё чаще приходить к нему в лабораторию, сны участились, и в одну из ночей Альберт увидел и понял всё. С тех пор он сомневался, стоит ли рассказывать всё другу или он должен увидеть, вспомнить всё сам. Борясь с мучительным желанием подойти, обнять Фрэда-Фридриха, он засматривался на безупречную гармонию его лица, рельефность мускулистых рук, мечтая ощутить их прикосновение, а иногда долго молча смотрел на него, внутренне моля: "Вспомни меня, вспомни!" Фридрих — единственное светлое воспоминание из той страшной, тоскливой поры загубленной юности. Фридрих — луч солнца, добрая улыбка и сильные руки. Сколько раз Альбрехт лежал на своей кровати без сна, вглядываясь в лицо товарища, сколько раз представлял, как тот откроет глаза, улыбнётся ласково и приглашающе, протянет ему руку. Но красивое лицо Ваймера хранило безмятежность глубокого сна. Днём Штайн тянулся к нему, как слабый росток, пробившийся из-под камней, тянется к согревающему золотому свету. Привыкший к тому, что его отвергают, он каждый раз удивлялся, когда Фридрих высказывал ему своё искреннее расположение и участие. И распахнул свою душу в ответ, готовый отдать Ваймеру всё, и самого себя без остатка, лишь бы спасти его от страшной участи, лишь бы не дать ему стать чудовищем. А потом было то утро на озере. Опускаясь на дно, Штайн видел, как кричит по ту сторону ледяной поверхности Фридрих. Борясь с желанием закрыть глаза и забыться в спасительной темной воде, ледяными объятиями сковывающей его тело, наконец забирающей боль истерзанной одинокой души, он вгляделся в глаза друга. Увидев в них боль и готовность броситься за ним, парень покачал головой, прося не спасать его. Прося остаться прежним, простым, светлым и добрым парнем. И взгляд Ваймера изменился. Он понял своего друга, как понимал всегда. Штайн коснулся ладонью льда, прощаясь, оттолкнулся от поверхности и стал медленно погружаться. Теперь он был совершенно спокоен. Он знал, что умирает с любовью в своём сердце, и ему было легко.