Можно выпустить яд — только вместе с кровью

— Закончил, чудовище? — Шэнь Цинцю подходит неслышно и останавливается за несколько шагов до стола. Ло Бинхэ подскакивает, спешно передавая листы с правилами в глубоком поклоне. Его ведёт от кровопотери, ноги подкашиваются, и Бинхэ едва не падает на Шицзуня, в последний момент умудряясь устоять. Если он упадёт, то запачкает одежды Шицзуня кровью, а этого нельзя допустить. Его возвышенный Шицзунь не должен выглядеть как обычный смертный, потеряв свой образ небожителя из-за грязи. — Этот ученик переписал раздел о надлежащем поведении, как вы и приказали, Шицзунь. Шэнь Цинцю с шумом сворачивает веер и забирает листы из рук Бинхэ. Тот позволяется себе взглянуть украдкой, прежде чем опуститься на колени, поэтому видит, как Шицзунь нечаянно смазывает иероглифы на верхнем из листов, где кровь ещё не успела высохнуть до конца. Он морщится, глядя на испачканные кончики пальцев, а затем Ло Бинхэ, спешно опустивший голову, ощущает прикосновение к плечу. И только спустя пару ударов сердца понимает, что Шицзунь просто вытирает его кровь о его же одежды. Сквозь шум в ушах Ло Бинхэ слышит, как шелестит бумага, пока Шицзунь просматривает исписанную стопку. Он пытается незаметно поправить ленты, фиксирующие наруч, которые в спешке затянул слишком сильно, и теперь они давят на раны. — Я не буду надеяться, что ты хоть на этот раз что-нибудь понял и осознал, учитывая, сколько раз ты уже переписывал правила и всё равно продолжаешь их нарушать, — ледяным тоном говорит наконец Шицзунь, откидывая стопку на стол. — Но даже животных можно дрессировать, так что, может, хотя бы такой метод что-то отложит в твоей ветренной голове. Ло Бинхэ вновь склоняется к полу, с ужасом замечая, что белая ткань наруча стремительно пропитывается кровью. Он действительно ничтожный, раз уж у него не хватает духовных сил даже закрыть порезы на внутренней стороне предплечья, из которых он брал кровь для записи. Шицзунь так сильно не любит беспорядок, но, почему-то, Ло Бинхэ никогда не удаётся поддерживать опрятный вид. Он жалок. Действительно, ничем не лучше животного. — Уберись тут, натаскай воды в комнаты учеников, наруби дров, подмети дорожки от опавших листьев, постирай грязные одежды. И приведи уже себя в порядок, — бросает напоследок Шицзунь, прежде чем развернуться и уйти. Ло Бинхэ отрывает лоб от пола и тут же жалеет об этом, когда голова кружится слишком сильно, и он падает, задевая письменный стол. Листы окончательно разлетаются по полу, и теперь их нужно будет долго сортировать, пытаясь сохранить верную последовательность. Кровь, пропитав слои одежды и наруч, начинает медленно стекать на пол. Ло Бинхэ стискивает зубы, направляя всю свою ци на остановку кровотечения. Ему бы полежать хоть какое-то время, пока организм немного восстановится, но бездельничать нельзя, Шицзунь дал ему поручения, с которыми нужно справиться до вечера — иначе его вновь не впустят в ученические комнаты, и придётся снова спать в сарае, в старом комплекте одежды, без гребня для волос. Он опять будет неряшливым и разочарует Шицзуня. Ло Бинхэ с усилием поднимается, принимаясь ползать в поисках всех листов. Он не имеет права разочаровать Шицзуня ещё больше, чем уже успел разочаровать.

***

Ло Бинхэ входит в водную тюрьму шумно и демонстративно. Пропустить его появление совершенно невозможно, но Шэнь Цинцю, связанный Вервием бессмертных и подвешенный на цепях, даже не смотрит в его сторону. Он продолжает вглядываться в гладкие стены без единого узора или выбоины, и когда Ло Бинхэ ступает на платформу. Это окончательно опускает и так отчего-то ужасное настроение. Неожиданно для самого себя Ло Бинхэ не ощущает того восторга и ликования, которые должен ощущать. Вот он — его ужасный Шицзунь, уничтоживший семью Цю Хайтан, развратничающий с девушками, превративший жизнь самого Ло Бинхэ в ад и скинувший его на верную смерть в Бесконечную Бездну. В его руках, в его власти, без шанса на спасение, как бы глава Юэ ни бился. Теперь Ло Бинхэ может сполна отомстить ему за всё, теперь Шэнь Цинцю не сбежать. Не сбежать никоим образом. Только вот смотрит он всё равно не на Ло Бинхэ. — Ты так внимательно осматриваешь стены, неужели всё ещё надеешься сбежать отсюда? Шэнь Цинцю не реагирует. Ло Бинхэ в два шага подходит вплотную, грубо вздёргивая его за подбородок вверх, заставляя посмотреть себе в глаза, ощутимо пылающие алым. — Смотри на меня, Шэнь Цинцю. Тот смотрит наконец — и усмехается. — Ты как был бесполезным щенком, жалко тявкающим в ожидании внимания, так им и остался. — Я выбрался из Бесконечной Бездны, заполучил силу и мощнейший меч, подмял под себя дворец Хуаньхуа и демоническое Царство, — вкрадчиво перечисляет Ло Бинхэ. — Весь мир окажется у моих ног, стоит мне лишь пожелать. И ты — тоже. Шэнь Цинцю ухмыляется — и демонстративно закрывает глаза, не отвечая, не реагируя, не обращая никакого внимания. Ло Бинхэ опасно прищуривается и отпускает, отходя назад. — Ты говоришь, что я жалкий щенок, жаждущий внимания. И, знаешь, когда-то действительно так и было. Я стремился угодить тебе, хотел быть хорошим, полезным, чтобы ты обратил на меня внимание не для того, чтобы наказать. Тогда я не понимал, что дело вовсе не во мне, а в тебе. Шэнь Цинцю — эта злобная сука, полная ненависти и самовлюблённости — висит на цепях, словно умудрился заснуть за время монолога Ло Бинхэ. Тот сжимает руки в кулаки, пытаясь сдержать выплёскивающуюся через край злость, и мерно кружит вокруг Шэнь Цинцю. Каждый шаг эхом разносится по залу, ударяя по ушам. — Помнишь ли ты, Шицзунь, как однажды я написал тебе стих? Таких стараний стоило подобрать слова, которые бы выразили всё моё восхищение, преданность, поклонение тебе. Я тщательно соблюдал все правила стихосложения, итоговый результат был прекрасен. И я тщательно выводил его собственной кровью на бумаге, словно давал кровную клятву, что написанное там навсегда останется правдой. Тогда я надеялся, что ты заметишь мои старания, смягчишься, может быть даже похвалишь. Но помнишь ли ты, что сделал тогда? Ло Бинхэ останавливается перед лицом Шэнь Цинцю, так что может увидеть, как тот улыбается — с торжеством и злостью, без капли сожаления. — Я спросил что это. Ло Бинхэ кивает и улыбается в ответ — так же мрачно. Пылающие радужки и метка бликами пляшут в глазах Шэнь Цинцю. — А когда услышал, что я посвятил тебе произведение, ты, даже не взглянув на него, разорвал лист на мелкие кусочки, скинув их мне на голову, и ушёл. — Ты что, жаждешь извинений, щеночек? Так я не жалею, ты заслужил каждую секунду боли и унижений за то, что смел быть настолько жалким и глупым. Ло Бинхэ задумывается. Он и сам не понимает, чего хочет. Извинений? Раскаяния? Сожаления? Или же хоть раз — простого человеческого тепла от своего Шицзуня. Не важно. В любом случае этому не бывать. — Однажды я пролил свою кровь, чтобы выразить преданность и восхищение тобой, — говорит он, вновь захватив подбородок Шэнь Цинцю так, что от пальцев точно останутся синяки. — Тогда я ещё не знал, что ты не стоишь ни единой капли моей драгоценной крови. Но я всё же дам её тебе. Синьмо, повинуясь воле хозяина, чуть выскользывает из ножен, и Ло Бинхэ проводит запястьем левой руки по острому лезвию. Сейчас там была лишь гладкая, словно бы никогда не тронутая кожа, на месте, где раньше перекрывали друг друга шрамы от порезов по всему предплечью. Он залечил их сразу же, как приручил своё наследие. Сейчас — последний раз, когда Шицзуню удастся ранить его. Он надавливает, заставив Шэнь Цинцю приоткрыть рот вопреки сопротивлению, и подносит своё запястье к его лицо. Тонкая струйка крови пачкает щёку и скользит по губам. Ло Бинхэ льёт, пока не чувствует — этого достаточно.Теперь Шэнь Цинцю весь в его власти. Напоследок он неожиданным порывом ласково проводит большим пальцем по следу собственной крови на этом лице, размазывая, помечая, добавляя последний алый штрих к картине поражения Шэнь Цинцю. — И она разорвёт тебя изнутри, — удовлетворённо улыбается он, поглаживая губы Шэнь Цинцю. Тот хочет отвернуться, но не может. Постепенно в его глазах разгорается мелкая искра ужаса от понимания всей ситуации. Ло Бинхэ наконец чувствует себя довольным, когда фальшивая надменность Шэнь Цинцю кусками осыпается к его ногам. Он отдаёт приказ паразитам в крови — и, усиленный стенами тюрьмы, крик звучит лучше любой музыки.