Женщина

      В наскоро сколоченной палатке полумрак. Ни одной лампы не горит на деревянном складном столе, лишь в проеме не до конца закрытого полога-двери гуляет черная на фоне солнечного света пыль. Ветер не свистит, только едва слышно шуршит, приподнимая завесившую вырез окна тряпку. Боли нет, но зябко. Почти холодно. Тонкое походное покрывало не согревает истончавшее обескровленное тело. Капельница поблескивает мерно срывающимися в подвешенную склянку каплями, но плеска не слышно. Вдалеке голоса. Незнакомые. Будто он попал в параллельную реальность, и события невозможно далекого вчера приснились ему.       Как генджицу. Как бесконечное цукиеми, только без счастья. Ни намека на удовлетворение или успокоение, даже смирения нет. Внутри пусто. Будто он завис между жизнью и смертью. Как бы умер и в то же время нет. Не так уж и серьезно ранение. Дело больше в усталости и кровопотере из-за невозможности передохнуть. Его кололи, били, резали, безжалостно вытягивали чакру и истрепали нервы. И теперь он, как подушка для игл, в мелкую дырку. Изранен. Кровь сочится, пачкает кожу, одежду, волосы липнут к телу, раздражают. Кровь, пот, грязь. Все нестерпимо чешется. Даже смерть Обито отошла на второй план. Боль заморозилась, отчаяние застыло. Вот она передышка — в обезболивающих, капельнице и непрекращающемся почти болезненном зуде.       Зудит все — и душа, и тело. Даже мысли назойливые, жужжащие, будто пчелиный рой, чешутся. Хочется разодрать тело и голову, расцарапать до крови, проломить жесткий череп и вынуть мозг, чтобы расплющить его в ладонях, унять чесотку.       Может, он подхватил кожного клеща? Война она такая. Еще на скамье академии он слышал, что главная опасность войны не раны, а болезни. Большинство бойцов умирают не в бою, а от заразы, попавшей в кровь после бойни. Они корчатся в мучениях, кричат, молятся, а антибиотиков не хватает. Зато паразитов полно. Блохи, черви, клещи, крысы — все они всюду, внутри и снаружи, жаждут крови, плоти, еды. И надежды нет. Нет той единственной ниточки, что связывает душу с родным домом и не дает отчаяться. У других есть, а у него нет. И сейчас этот жизненный пробел чувствуется как никогда остро, но не болью, все тем же проклятым зудом, будь он неладен!       А ведь ему говорили: надо решиться. Мир огромен и вокруг полно их, самых разных, прекрасных, стремительных и горячих. Надо только подойти, прикоснуться, впустить, а дальше, как по накатанной, и бац! У тебя, как у всех. И в этот самый час в сердце и душе есть дополнительные резервные силы на возвращение домой. Потому что там ждет она — женщина.       Женщина… прекрасное ангельское создание, до нельзя романтизированное и вместе с тем опущенное, даже втоптанное в грязь. Подруга, мать, сестра, жена, любовница, прислуга, рабыня, шлюха — это все она, женщина. Опасная и желанная. Теплая, мягкая властительница сердец. Недоступная или слишком доступная, но все равно устрашающая. Женщина — это цепь, привязь, спасительный канат, за который можно цепляться в самый опасный час, и кандалы для жаждущего свободы сердца. Свободы? Да кому она нужна? Это отговорки все. Страшно другое. Страшно, что привяжет и не воспользуется, а отпустить не сможет. Ведь это не она привязывает, он сам боится себя привязать и потому выбирает шлюх. Не просто ветреных, а серьезных бизнеследи с секс-продукцией и высокой ценой. Чтобы откупиться, если вдруг что. Чтобы не напридумывать себе черти чего. Чтобы надеть штаны и с чистой совестью удалиться. Это безопасно, но пусто.       Каната нет. Это не его женщина.       Какаши любит женщин. Он смотрит на всех без исключения, ощупывает, примеряет, разглядывает, и даже временами дает волю фантазиям. Ничего необычного, все так делают. Это нормально. Эта связь между мужчиной и женщиной инстинктивна и неконтролируема. Он держит в узде свое тело, мышцы лица и член не дергаются. Только мысли, порожденные едва уловимым ароматом естественных феромонов. И не важно, какая женщина, толстая или тонкая, молодая или зрелая, красивая или страшненькая, свободная или чья-то. Женщина есть женщина, он чует ее, он реагирует, но только в мыслях, только взглядом. Он не пытается привлечь ее внимание, завоевать, взять. Он только смотрит, потому что знает точно, это безопасно и нормально. Все смотрят, все думают, все хотят. Он приличный человек, нормальный, хороший. Просто ему не хватает женщины, и внутри все зудит. Хочется секса, страсти, вкуса и жаркого дыхания. Хочется власти. Хочется цепи, каната, за который можно схватиться и вернуться домой.       Холод усиливается, но зуд перекрывает все. Чешется неимоверно. Свежая полузапекшаяся кровь под бинтами, словно яд, прожигает новую дыру в теле. Хочется выть. Хочется прикосновения, успокоения, теплой воды и женскую руку на горячем от лихорадки лбу.       В палатке темно, на соседних койках одни мужчины. Кто-то шепчет историю про жену, и внутри все переворачивается. Что такое жена? Какаши не видел своими глазами эту сторону женщины. Ни жены, ни матери, ни сестры ему не знакомы. Только чужачки, шлюхи и дочери — вот и все женщины в его мире. Чужачки, как картинки, шлюхи — продукт потребления, а дочери — это дети. Это не женщины. Это Сакура, Ино, Хината и прочая мелкота из следующего за ним поколения. Они наивны, глупы, нескладны, все равно, что мальчишки, только слабачки и плаксы. Но милы и беззащитны, потому любимы так же, как мальчишки — Наруто, Саске и другие, не более, не иначе.       Девочка — это не женщина. И девушка — это не женщина. Женщина — это магия, а все ее прочие формы — всего лишь личинки да куколки, зародыши, рассада. Они — будущее, путь в которое для Какаши закрыт. И ладно, кому нужно это будущее? Какаши жаждет настоящего. Ему нужна женщина, полная и сладкая, как спелый плод, готовая к соитию и размножению. Ему нужен секс, страсть и цепь, но только чтобы она держала ее с радостью и крепко. Ему нужна любовь.       Какаши вспомнил свою первую и до сих пор единственную привязь. Далекую едва уловимую ниточку прошлого. Она была другой. Без страсти и желания. Детская. Всего лишь зародыш, так и не пустивший корни глубже.       Рин.       Он припомнил ее черты. Пухлые щеки, тонкие бедра, зачатки недоразвитой груди, каштановые волосы, худые, по-детски узловатые ноги. Попытался представить, какой женщиной она бы стала. Мысленно наполнил ее, усовершенствовал, довел до готовности, но ничего не вышло. Малышка Рин так и осталась в его памяти малышкой. Девочкой, другом, ребенком. Он почувствовал тепло, и связующая их цепь слегка натянулась, но тело осталось холодным. Она так и не выросла. Он мог бы в нее влюбиться, но не успел. Она не успела вырасти и развиться до объекта воздыхания. Слишком маленькая, слишком наивная, слишком ребенок.       Он припомнил другую женщину. Настоящую. Свою тайную мысленную шалость. Полную, спелую, жаркую. Ту самую, что вдохнула жизнь в пламенные романы Джирайи.       Цунаде.       Какаши любил смотреть на нее. Он видел в ней зрелость и красоту, почти идеал. Он видел страсть и нередко украдкой ощупывал ее взглядом, мягким, едва уловимым, запретным. Он мог бы попробовать, он чувствовал в ней остатки сохраненной молодости, здоровья, но в то же время опыт и мудрость. Он хотел бы, но не смог. Она не шлюха, а чужачка. Картинка, пригодная для фантазий, не более того. Он почувствовал влечение, дал волю глазам и успокоился.       Рин зацепила, но не созрела, Цунаде созрела, но не зацепила. И таких, как Цунаде были миллионы. Все женщины, почти все, были как она. Он смотрел, щупал взглядом, мысленно облизывал, но не шел дальше, не привязывался. Даже не воспринимал, как реальность. Это не его женщины. Чужие.       Боль постепенно возвращалась, зуд тела чуть спал, но внутри все больше ворочалось одиночество, безжалостно щекотало, заставляя выворачиваться наизнанку. Как хочется близости…       Это от слабости, от предчувствия возможного конца. Хочется оставить продолжение, хочется закрепиться в чьем-то сердце или хотя бы в теле. Это тоже нормально. Он не извращенец, не больной на голову, просто мужчина, обычный, гетеросексуальный, жаждущий женщину. Все в порядке. Какаши разумный человек, он не будет ругать себя за это. Не будет стыдиться или пытаться вытеснить из головы эти мысли. Секс — часть жизни. Самая лучшая ее часть.       Полоса света, протянувшаяся от полога до койки, расширилась и исчезла под тенью вошедшего человека. Кто-то пришел проведать больных. Доктор или санитар, а может быть друг. Какаши не разглядел. Шарингана больше нет, и тьма снова стала для него загадкой. Человек прошел вглубь палатки. Брякнул железом о стол и зажег лампу. Свет ударил в глаза, спустя секунду проявился знакомый силуэт.       Сакура.       — Как вы себя чувствуете, Какаши-сенсей? — тихо спросила она, стараясь не тревожить других пациентов. В ее руке сверток с одеждой, бинт и тазик с водой. — Я пришла, чтобы привести вас в порядок. Давайте посмотрим, как ваши раны.       Она говорила с ним, как с ребенком. Так делают только медички. По-матерински нежно и успокоительно, одинаково со всеми, будто этому учат или передают по наследству. Рин тоже так говорила, когда занималась их с Обито лечением. Обито нравилось, он млел и краснел в ее руках. Он уже тогда разглядел в ней женщину, а Какаши не разглядел, не почувствовал женских флюидов и остался холодным.       С Сакурой тоже так будет. Он не сомневался, расслабился и заверил ее, что чувствует себя хорошо, хоть это и было не так. Он не любил заставлять детей беспокоиться за себя. Защищать их — это его дело. Он должен быть стойким и сильным, собранным, как отец. Она должна чувствовать себя с ним в безопасности, а не наоборот. И потому этот тон… как тонкое лезвие, почти болезненный. Смена ролей, передача ответственности. Будто он престарелый папка, а она дочурка, пришедшая позаботиться о бесполезной устаревшей вещи, которую жаль вышвырнуть из-за теплых детских воспоминаний. Привязь. Сакура зацепила, но тоже не созрела. Слишком маленькая, слишком хрупкая и родная. Чересчур.       Она достала из медкейса на столе ножницы и аккуратно разрезала майку. Черная маска распалась пополам и упала на постель. Не беда. Она уже видела его лицо, да и рядом на кровати его ждала запасная.       Бледные руки Сакуры отжали в тазу тряпку. Какаши почуял запах мыла или чего-то еще душного, цветочного. Чистящее средство для немощного. Стыд обжег щеки. Захотелось вскочить, отобрать тряпку и заявить, что он справится сам. Он еще молод и полон сил. Он мужчина — не старик. Зрелый и сильный, умный, готовый в любой момент. Готовый на что? Зачем ей об этом знать. Что это за чувство? Смущение? Влечение? Нет…       Сакура еще девушка, ребенок. Дочь. Но не его дочь. Он ей не отец, он чувствует ее прикосновение, жар обжигающе теплой губки, запах цветов и мыла и еще что-то. Что-то терпкое, сладкое, как сок спелой вишни. То, чего прежде рядом с ней он не чувствовал. Никогда.       Сердце встрепыхнулось. Взгляд легкий, скользящий вцепился в лицо, в скулы, спустился на губы, тонкие, приоткрытые, ощупал капельку пота на подбородке и вместе с ней сбежал ниже на воротник.       Губка шлепнулась в таз, Сакура взяла ватный тампон, смочила его средством с ярким ароматом больницы и осторожно обожгла им рану, наклонилась, подула, реагируя на едва слышное «ай». Футболка отвисла, и юркий взгляд Какаши скользнул под нее, бесстыже впиваясь в бугорки грудей. Маленькие, но упругие, полные, идеально круглые, настоящие.       Живот потянуло, он поспешно отвел взгляд и вцепился им в потолок. Мысль жестокая и неровная, будто пьяная шарахнула по мозгам, прислав с собой образ непристойной сцены, где он и его ученица… так близко… так жарко… так непотребно страстно и вопреки всему глубоко, до самого нутра.       Да что же это с ним творится? Неужели одиночество так доконало его, что он стал извращенцем-педофилом, готовым завалить и трахнуть семнадцатилетнюю девочку. Взять ее резко, развратно, сорвав одежду и схватив за волосы, как шлюху, только с цепью, с привязью. С любовью…       Нет, он себе этого не позволит. Он контролирует свое тело, член не дрогнет, даже когда она будет омывать его ноги и все остальное, останется в покое. Он не вырвет губку из ее рук и никак не выдаст смущения. Он просто ранен и без сил, а она — временная санитарка, выполняющая свою работу. Его ученица, его маленькая девочка, которую он любит, но не хочет.       Не хочет, не возьмет, даже не подумает. Эта шальная мысль, будь она проклята, попала в мозг по ошибке. Надавила на одиночество и воспалила ассоциацию, вот и все. Он переложил образ на нее из-за халата. Из-за взрослой профессии, от безысходности.       Но нет. И тут тоже нет. Тело спокойно, руки не дрожат, щеки не пылают, но взгляд никак не может остановиться. Он рыщет по ее телу, цепляясь за каждый изгиб, каждую складку на одежде. Хватает, рвет, представляет, подкидывает в мозг сцены, каких никак не может быть.       А она все водит губкой по его телу. Теплая вода стекает по коже мелкими каплями. Жар внутри разгорается, но не выходит наружу. Какаши, будто печь нового поколения, плавит внутри металл, но снаружи остается идеально холодной, словно преисподняя, скованная льдом. Вечный огонь в Антарктике. И его разожгла Сакура. Но как? Почему?       Какаши молчит, отводит взгляд каждый раз, когда она поднимает свой на его лицо, скучающе вздыхает, трет глаза рукой, претворяясь, будто вот-вот уснет. Она безразлична ему, еще не созрела и вообще он не извращенец какой-то. Это ошибка. Коварный глюк нервной системы. Это пройдет, вот сейчас она закончит, выйдет и унесет с собой этот пьянящий дурман. Этот бред. Эту ересь. Эту желанную страсть.       Она заканчивает с гигиеной, накладывает на раны бинты и улыбается по-матерински нежно.       — Вот и все, готовы к самому сложному?       Какаши краснеет. Проклятая маска в ее руках мотается бесполезной тряпкой. Он откашливается, приподнимает брови и хрипло переспрашивает:       — Что?       — Готовы поднапрячься? Я не смогу сама вас одеть, нужна ваша помощь.       Он снова заливается краской, кивает и приподнимается.       — Извини, — шепчет он, голос совсем пропал, — со мной столько хлопот.       — Что вы, мне не трудно.       Она снова улыбается, буквально излучая горячий ореол треклятых феромонов. Губы подкрашены красным. Видно, для Саске. И яркий укол ревности бьет Какаши в самое сердце, а в воздухе висит тяжелое «вы». Вы… Какаши-сенсей… извращенец, педофил, грязное развратное чудовище!       Он приподнимается на локте и покорно выполняет указания, сует руки в проемы майки, приподнимает бедра, когда она натягивает на него белье. Тело не зудит больше. Нет пота, нет крови, нет грязи. Он чистый, словно младенец, в заботливых женских руках. Он успокоен, согрет, в безопасности. На привязи. Он ее, она в нем, в его сердце. Он чувствует то, чего чувствовать не должен.       Сакура собирает грязную одежду, кидает в корзину с обрезками окровавленных бинтов, подхватывает тазик и, пожелав Какаши скорее поправляться, покидает палатку. Пара недовольных солдат сетуют на то, что их очередь помыться еще не пришла. Какаши получил привилегию по блату, из уважения и ее детской привязанности к учителю. Она пришла выказать свою заботу и привязала его. Жестоко и резко, едва не разорвав сердце на куски. Она сделала его извращенцем и педофилом, заставила стыдиться и ненавидеть себя.       Но Какаши успокоился быстро. Он всегда был и остается разумным человеком. Еще раз припомнив и прокрутив в голове едва развеянную временем сцену его жизни, он пришел к верному и самому лучшему для себя выводу: дело не в нем, это все Сакура. Просто сегодня ночью, несколько мгновений тому назад она стала женщиной.