Горы помнят

      В рюкзаке, помимо сменной одежды и сигарет у неё валялся недочитанный томик «Жамили» авторства Чингиза Айтматова. Ей в целом нравилось творчество и история кыргызского народа, а культурное наследие в лице литературы, кинематографа и музыки вдохновляло посильнее многих современных книжек об успехе.       Алия вынула одну сигарету из опустевшей за день пачки и вышла из небольшой палатки, прихватив с собой куртку — благо, время стояло летнее, и одной накидки хватало, чтобы прогреться.       В горах тягучим маревом расстелилась ночь. По небосводу плыли тяжёлые облака, где-то вдалеке уже начались дожди. Здесь, на высоте двух с половиной тысяч метров над уровнем моря, воздух дышался совсем по-иному, чем в Бишкеке, и не оседал в лёгких вплоть до самого вечера. За день она к этому воздуху приноровилась и так им наслаждалась, что мысль о скором уезде её совершенно печалила.       Этим утром они с друзьями, собравшись действительно большой компанией, устроили поход к озеру. До самого обеда они всей оравой продирались сквозь лес и склоны, чтобы в итоге прийти к небольшой равнине, в самой средине которой растеклось чистейшее голубое озеро, в лучах солнца переливавшееся и почти сияющее. Ближе к вечеру ущелье окутали широкие облака, ещё днём казавшиеся далёкими, и ребята разожгли небольшой костёр из собранных чуть ранее дров. Повынимали алкоголь — кому пиво, кому что покрепче, — достали гитару и уселись в большой круг, распевая старые песни о дружбе, о любви, о жизни. Объятия грели с наступлением темноты. А потом все разошлись, опьяненные не столько алкоголем, сколько атмосферой прошедшего дня, и, в конце концов, уснули в разбитом из палаток лагере чуть поодаль от воды.       А Лёка уснуть так и не смогла, сколько бы ни теплилась под слоем одеял. С самого приезда, стоило им лишь покинуть маршрутку и немного осмотреться, её начало одолевать какое-то смутное ощущение огромного, необъяснимого дежавю. Оно нарастало по ходу дня, иногда прячась в тени радости и веселья, но к концу дня, только девушка осталась наедине с собственными мыслями, все непрошенные мысли и чувства стали проситься наружу, и она вышла из палатки, чтобы немного охладиться.       Она села на большой булыжник, забираясь на него с ногами, и укуталась в свою огромную тёплую куртку. Поднесла сигарету ко рту, перед лицом сверкнул небольшой огонёк, и первая затяжка опалила горло так крепко и чисто, что хотелось прикрыть глаза и просто забыться. Хотя бы на мгновение.       Покинуть и отринуть всё, чем она жила все эти долгие восемнадцать лет, и раствориться в этих бескрайних небесах, окружающих макушки величественных многолетних гор. В этом месте, казалось, терялось само понятие времени: терялось в его просторах и широтах, совершенно ненужное и ненастоящее.       Иногда её перекуры казались совершенно безумными.       Затяжки шли долго, табак всё не кончался.       Алия открыла глаза и снова оглянулась. Над озером всё так же тяжелели дождевые облака, но она отчего-то знала и помнила, как в его водах отражаются мириады бесконечных звёзд. Как по небосводу поднимается луна, полная и жёлтая, вызывая смутную тревогу, навеянную старыми легендами о том, кто просыпается с наступлением полнолуния.       Долгий ветер подул со стороны высокогорья, коснулся её волос, разбрасывая их по лицу. В голове набатом стучало: «Как я скучала по этому ветру».       А ещё она скучала по ощущению чьих-то больших ладоней в своих собственных.

***

      Иногда Абай жалел о том, что отчислился с университета. Иногда хотелось вернуться в привычную суету, к знакомому графику учёбы-друзей-учёбы, просто потому, что в то время он хотя бы знал, чем займётся и чего ожидать от завтрашнего дня.       Он пока не мог с уверенностью утверждать, какое решение в его жизни было ошибочным, но был уверен в одном: становление на путь режиссуры — это то, чего он хотел, сколько себя помнит. Путь начался не благосклонно, с первых же проектов пошли кочки и неровности. Каждый день с тех пор двигался в разных сценариях, несмотря на то, что начинался и заканчивался совершенно одинаково: с собственной квартиры, в последнее время казавшейся опустевшей и нежилой. На обстановку времени не хватало, питался он в основном в городе, так что жилище действительно превращалось в жалкое подобие настоящего дома.       Эта осень началась для него с нового проекта. Несколько недель он выделил на поиск материалов, локаций и людей для недолгой съёмки, и дело, вроде как, шло, но совсем не так, как он планировал. Идей было в избытке, но ни одна из них ещё не казалась ему достаточно близкой.       Бывает так, что в шестнадцать лет ты уже определяешься с тем, кто ты есть: быть может, тебе нравится решать математические задачи и читать книги Ричарда Фейнмана, а может — рисовать, подражая кумирам, не жалеть денег на холсты и краски. И тогда, казалось бы, всё уже определено, потому что метаться в поисках жизненного пути тебе не нужно, ты понимаешь, что это — лишь самое начало. Вся суть кроется во времени, которое ты уделяешь своему делу. Сколь бы много таланта человек в себе ни хранил, он остаётся ничем в сравнении с тем, как долго он этот талант оттачивает, год за годом, месяц за месяцем, день за днём.       Но даже на этом дело не заканчивается.       Вместе с полученными навыками приходят другие сложности: застои, творческие кризисы, выгорания. И даже когда идей в избытке, возникает совершенно неожиданная проблема: незрелость.       Потому что, как бы сильно ты не был влюблён в концепцию любви, ты не сможешь рассказать о ней другим, не распробовав её лично. Нельзя написать о смерти, ни разу с ней не столкнувшись. И точно так же не получится поведать о науке, о космосе или неземных цивилизациях, не изучая их на должном уровне.       Всё приходит с опытом — как личностным, так и карьерным. Других путей нет.       И Абай на собственной шкуре ощущал, как сильно ему не хватает этого самого опыта. Он хотел снимать о любви, верной и непоколебимой, он хотел ведать людям о дружбе, искренней и чистой, как само небо, и о природе, невероятно величественной природе, окружавшей его с самого детства, которой он восхищался, как ничем иным на этом свете, но загвоздка состояла в том, что он не знал, какова она — жизнь в горах, или в лесу, или у берега длинной-длинной реки. Он засыпал и просыпался в Бишкеке, ел второсортную еду, дышал грязным воздухом и не помнил о том, каково это — проводить свои дни, исследуя огромные просторы Кыргызстана.       Потому что когда-то он совершенно точно знал, каково это.       Так и протекали его дни, в незрелости и неопределённости. Со временем нарастало ощущение того, что от этой скользкой, мерзопакостной неопределённости он не избавится уже никогда. Максималистом он не был, просто чёрные полосы никак не заканчивались. Он проживал их раз за разом, неизменно возвращаясь в одно-единственное место — в небольшой весёлый бар в центре города.       Здесь были его друзья, его якорь и в то же время спасательный жилет в огромном море этого некрасивого, отвратительного одиночества самого тёмного цвета. Они его не подгоняли, они его не осуждали и над его выбором никогда не смеялись (в отличие от него самого), и общение с ними было сродни какой-то маниакальной зависимости: получил дозу — стал самым весёлым и беспечным, не получил — погас и отмер.       Сегодняшний вечер проходил точно так же: он сидел за одним из столов, сняв своё огромное серое пальто, и курил, ожидая старых знакомых ещё со времён дебатов. Неоновые вставки в интерьере окрашивали его уставшее, слегка осунувшееся лицо в самые безумные оттенки, и это, на самом деле, расслабляло — никто, окинув его взглядом, не смог бы догадаться, о чём он думает в то самое мгновение.       А думал он о том, каким страшно-знакомым оказалось лицо вошедшей в помещение девушки. Её короткие чёрные волосы, обрамляющие круглые щёки, которые, как подсказывала ему интуиция, на ощупь были мягче всякого антидепрессанта. Большие глаза и губы, окрашенные в глубокий красный.       Абай слегка передёрнулся и заметил вошедших следом за ней парней: это были те самые старые знакомые, с которыми он договорился о встрече сегодня. Кажется, ему предстояло знакомство с этой девушкой.       — Шама, — здоровается он с одним из них, — Сэм. Как вы? Откуда?       Они обмениваются приветствиями и необидными шутками, прежде чем он здоровается с девушкой. Абай оказывается слишком измотанным, чтобы включить своё обычное обаяние, и голос его отлично это выражает:       — Привет. Меня Абай зовут, — протягивает руку.       — Алия или Лёка, — она принимает рукопожатие, вынимая из кармана свою маленькую аккуратную ладошку, и неловко улыбается.       — Рад знакомству, — вежливо отвечает Абай, всеми силами пытаясь не думать о том, почему эта улыбка кажется ему настолько знакомой.

***

      Тонкая длинная речка, бегущая по широкому ущелью, раскинувшемуся меж двух величественных скалистых гор, текла с невиданной скоростью, подстёгнутая поднявшимся злым ветром. В его порывах слышался свист и порицание. Громкое, непримиримое порицание.       Алия сжимала крепкую ладонь в своей руке, не прекращая движения. Они бежали с Абаем вдоль этой речки, улыбаясь не то радостно, не то нервно. В лицах читался страх вперемешку с возбуждением, диким и первозданным. Они ещё не знали, какая судьба им уготована, где они будут ночевать сегодня и проснутся завтра, и это незнание было сродни адреналину, бегущему по артериям.       По краям от них бежали горы, сзади с ними прощались горы, и спереди их тоже в предвкушении ожидали высокие горы. Они дышали свободой и гордостью. Они опьяняли своим холодом и неизведанностью. Над головою растекалось небо, оно плакало и ревело, как ребёнок, впервые прощающийся с матерью, и сыпалось на землю тяжёлыми каплями дождя. Грозы прорезали воздух, накаляя его, сжигая и убивая, а гром отражался эхом среди скал.       Алия схватила чужую ладонь ещё крепче и ощутила этот нежный, совершенно не подходящий моменту жест, когда Абай с любовью прошёлся пальцами по её костяшкам. На глаза наворачивались слёзы, мгновенно сдуваемые ветром.       Казалось, само небо её осуждало.       Она была к этому готова. К тому, что её осудят, не примут, отторгнут — и потому ушла сама. Дождалась уготованного часа и сбежала во тьму ночи, невзирая на неизвестность, несмотря на оставшуюся за спиною былую жизнь — всё это кануло в лету в одно мгновение. Она знала, что её возненавидят. Вынут из памяти, вычеркнут из истории, до самого скончания времён, но она шла дальше, ведь ноги всегда снова пойдут в путь, несмотря на боль.       Минуты шли, как часы, а часы — словно секунды. Время потеряло часовые пояса. Алия не понимала, сколько они так бежали, замёрзшие до самых костей, грязные и уставшие, потому что всё в этом мире размылось до атомов, измельчилось и исчезло, оставив за собой лишь скучный осадок. Перед глазами простирались лишь горы, бескрайние, долгие и невозможные, а в руке горячим лезвием пульсировали чужие руки.       Вместе с рассветом во сне, когда с небосвода расчистились чёрные тучи, с изумрудным и сказочным рассветом, утро наступило и в Бишкеке.       Лёка проснулась в слезах и в дрожи, до сих пор чувствуя на себе дуновение того ледяного ветра, которым оказался лишь сквозняк из открытого на ночь окна.

***

      Алкоголь, разлившийся по телу и растворившийся в голове, ощущался как никогда приятно и к месту. Атмосфера в «Трёх комнатах» располагала к разговорам и глупым шуточкам, которые её подвыпившие подруги теперь травили, чуть не задыхаясь со смеху. Они болтали о всяком, начиная парнями с другого факультета и заканчивая философией двадцать первого века.       Близился август. Лёка всё свободное время думала о том, как провести свой день рождения: найти место, рассчитать бюджет, отложить деньги, отпроситься у родителей. В голове теплилась идея о нескольких днях на Иссык-Куле, проведённых вместе с друзьями. Их, приглашённых и уже согласившихся прийти, оказалось очень много, и все — заряженные и весёлые. Но какая-то незавершённость всё никак не проходила, сколько бы она всё ни продумывала.       Хотелось пригласить Абая, который в последнее время, казалось, был занят фильмами даже пуще обычного. Год прошёл с их знакомства: виделись они часто, шутили вместе, смеялись и пили, но наедине не оставались ни разу. А ещё он много работал и почти не появлялся в социальных сетях, так что пригласить его становилось как-то совсем трудно.       (отсюда и незавершённость?)       На столе сверкали пустые бутылки из-под пива. Ближе к восьми часам девчонки стали собираться и понемногу выходить на улицу.       Погода стояла теплейшая, на небе догорало ласковое солнце, и они курили, одетые в свои лёгкие платьица, провожая красивейший закат.       Уже на остановке Лёка-таки не выдержала, отправила сообщение волнительному адресату и удивилась тому, как быстро получила ответ.       Она зашла в подъехавшую маршрутку, одновременно читая его «С радостью приму приглашение».       Всю дорогу до дома в наушниках у неё играл нежнейший Гарри Стайлз, а на лице цвела улыбка, как у самой счастливой в этом мире дурочки.

***

      Ночь её дня рождения выдалась дождливая и крайне мрачная для такого тёплого и ласкового лета. Грозы обуревали всё северное побережье, и они с Абаем сидели, наблюдая за раскинувшимся перед ними зрелищем из-за окна.       Все ребята с их небольшого старенького коттеджа уже уснули, раздавленные погодой и высокоградусной водкой, а остальные чем-то промышляли в другом коттедже. В одной из комнат горел свет, и изредка Лёка успевала заметить, как Беген снова танцует какой-то глупый тикток.       В их же комнате было тихо и темно. Из приоткрытого окна дул ветер, не давая прикурить злосчастную сигарету. Абай сжалился над ней и щёлкнул своей человеческой зажигалкой. Потом прикурил и себе. Будь это фильмом, сцена вышла бы атмосферная и красивая.       Затяги шли медленно. Пиво расслабляло. Быстрые молнии за стеклом завораживали. Лёка села поближе к Абаю, невольно соприкасаясь с ним коленками и локтями. Они стряхивали пепел за окно, немного подставляя ладони дождю. Ощущение тепла и правильности этого момента напомнили ей о старой легенде, которую она слышала когда-то в другой жизни.       — Когда я была маленькой, — тихо начала девушка и позволила себе облокотиться на его плечо, всё так же не отрывая взгляда от неба, — Я пряталась под кроватью во время грозы, потому что мама сказала, будто во время грозы Бог забирает и наказывает непослушных детей, и однажды он точно найдёт и меня.       — Как жестоко, — так же тихо ответил он, внимательно провожая каждую искру за окном. Мысли его метались меж хитросплетений ума, никак не найдя себе покоя. Непонятное ощущение тревоги давило как никогда.       — Ты боишься грома? — очень аккуратно спросила Алия. Стук его сердца, затравленный и частый, было слышно даже за тканью одежды.       — Я…не знаю, — ответил он честно и прикрыл глаза, пытаясь успокоиться. Сигаретный дым вплетался в легкие знакомо и приятно.       Они выдержали недолгое молчание.       — …Я тоже боюсь грома.       — Почему? — повинуясь моменту, он опустил голову набок и соприкоснулся с ее головой.       За окном продолжался дождь.       — Потому что я боюсь, что после грозы больше никогда не встанет солнце. Я усну, а когда проснусь — небо останется таким же густым и мрачным, воздух будет холодным и сухим, а люди вокруг не смогут улыбаться. Я боюсь, что гроза отнимет у меня… что-то близкое.       Абай молчал. В тишине он отчего-то прекрасно понимал, чего именно она боится. Потому что эта неопределенность съедала и его самого.       С самого детства.       — Гроза не отнимет у тебя самого лучшего, что в тебе есть, Лёка, — внезапно сказал он. — Гроза никогда не отнимет твоей смелости.       — Не отнимет?       — Хочешь, проверим?       Абай взбодрился и взглянул ей прямо в глаза, совершенно опьяненный пришедшей к нему в голову идеей. Это напомнило ей тот день, когда они совершенно спонтанно и внезапно устроили гонки на тележках у супермакета.       — Проверим.       А потом они выбежали на улицу, с первых же мгновений попадая под обстрел жестокого ветра и капель дождя. До пляжа оставалось совсем не много, их одежда промокла, выветривая дым сигарет, а небо над головами грохотало, как в последний раз, когда они в порыве чувств схватились за руки, и вся тревога, казавшаяся такой реальной, стала разъедаться от этого незначительного прикосновения.       Они добежали до пляжа, смеясь и дрожа от ветра. Её ладони так и остались сжатыми в его, и тогда она поняла, что за чувство посещало её прошлым летом в горах. Что за сны ей снились совсем недавно. И почему они сейчас стоят здесь, под грозой и дождём, удивляясь посетившей их одновременно догадке.       — Эти горы…       — Это небо… — начали они одновременно, и пузырь напряжения между ними лопнул — ребята рассмеялись и улыбнулись друг другу так, словно знали друг друга уже долгие-долгие годы.       — Вот мы и проверили это, Лёка, — сказал Абай мягко, — теперь тебе не нужно бояться грозы.       — Да, — голос звучал уверенно, — больше не нужно.       Не нужно, потому что даже если гроза отнимет у нее улыбку и радость, эти горы и небо навсегда запомнят тех двоих, что нашли друг друга после далекой разлуки.