Доброе сердце

Нет, Чу Ваньнин совершенно отвратителен: он стар настолько, что порой хочется взять трость, ходит всегда мрачнее тучи и очень строг к своим ученикам — разве можно ставить двойку за неправильно сделанный тест? Нет, конечно! От этого же зависит, какой диплом получит ученик, а этот неважный предмет в жизни совершенно не пригодится! Ну, так считали студенты и немножко сам Чу Ваньнин. Сюэ Чжэнъюн пытался донести до Ваньнина, что тот поступает правильно, ставя плохие отметки лодырям. Да и не стар он! Всего 32 года, самый расцвет сил. Еще, вон, студентки заглядываются. Чу Ваньнин, слыша подобные ободряющие речи, массировал виски — этот разговор шел уже не первый раз, но так ни к чему и не привел. Зачем тратить попусту силы? Но самым главным в себе недостатком мужчина считал свои вечно холодные руки. Какая бы погода ни стояла за окном, как бы тепло ни было в помещении, сколько бы слоев одежды ни было на нем, тело все равно морозило легонько, а руки становились настолько холодными, что ниже температура была, разве что, у трупа. Из-за этой особенности Чу Ваньнина часто дразнили в юношестве, и тогда он убедился, что ужасен во всем. Но Мо Жань считал иначе. Каждая пара, которую вел Чу Ваньнин, превращалась для него в сказку. Конечно, с самого начала все не заладилось совершенно. Профессор никогда не давал поблажек, сдирал три шкуры, если и спрашивал кого, даже умудрился отругать самого Мо Жаня, когда тот опоздал на лекцию, из-за чего парень получил неплохую выволочку от дяди, несколько дней еще вспоминая, что на эти пары опаздывать нельзя. Первый месяц с их знакомства, кажется, был самым ужасным: Мо Жань каждый раз заваливал работы, и устные, и письменные, Чу Ваньнин постоянно спрашивал больше, чем было дано в учебниках. Однажды студент не сдержался и прямо на лекции сказал, что в гробу он видел этого учителя с его требованиями, и именно тогда впервые заметил мимолетную грусть на лице мужчины. Грусть? Неужели этот твердолобый профессор умеет испытывать эмоции? Да глупости это все! Мо Жань скорее поверит, что сам сошел с ума, нежели в подобный бред! А на следующий день он увидел учителя, с улыбкой играющегося с уличным котенком, почесывая тому пузико и приговаривая ласковые слова. Животное ластилось к рукам мужчины, терлось о них, мурча, а Чу Ваньнин тихо посмеивался в кулак. Можно ли считать, что в тот день сердце Мо Жаня впервые пропустило удар, стоило увидеть очаровательную улыбку на обычно отрешенном лице? Думалось самому студенту, что — да. Но на лекции Чу Ваньнин никак не показал свои эмоции, кроме гнева — студенты снова не смогли ответить ни на один вопрос. — Может хоть кто-нибудь сказать мне, как же называется первое направление модернизма в европейской литературе? Вы это проходили еще в школе, неужели не помните? — устало спросил профессор. В аудитории повисла тишина, и когда Чу Ваньнин хотел уже сам ответить на поставленный собою вопрос, поднялась одна рука. Мужчина удивился, обращая внимание на студента, коим оказался Мо Жань, и кивнул в его сторону. Парень довольно поднялся с места. — Символизм, не так ли? — Верно, — рассеянно сказал Чу Ваньнин, осматривая юношу. — Может, ты ответишь и на другие вопросы, которые звучали здесь? — С удовольствием, — улыбнулся Мо Жань, обнажая ровные белые зубы. И он действительно ответил на все! А после окончания пар в аудиторию к Чу Ваньнину легонько постучали и, дождавшись разрешения, вошли. Это был Мо Жань, державший в руках стаканчик горячего свежесваренного кофе. Просто ему по пути встретился дядя, предложивший отнести ароматный напиток профессору, а юноша не смог побороть интерес — всегда ли учитель столь строг к студентам? Но потраченное личное время того стоило: Ваньнин выглядел совершенно потеряно, удивленно глядя на улыбающегося парня со стаканчиком кофе. — Если ты надеешься, — недоверчиво начал мужчина, — что я поставлю тебе пятерку просто так, то… — Профессор, я просто хотел помочь. Пятерку я и так заработаю, — рассмеялся Мо Жань. Чу Ваньнин осторожно принял стаканчик, едва касаясь руки студента, но даже этого мгновения хватило, чтобы парень почувствовал холод, исходящий от пальцев профессора. — Вы замерзли? — участливо спросил он, глядя на вмиг посерьезневшего профессора. — Нет, — как-то жестко ответил мужчина, отворачиваясь. Мо Жань вздохнул. Кто бы мог подумать, что этот строгий человек может вести себя, как капризный ребенок, не желающий признавать очевидных вещей. — На улице ветер, Вы можете простудиться, — с улыбкой сказал юноша. — Если Вы не против, я могу довезти Вас до дома. Я на машине. Чу Ваньнин незаметно вздрогнул. Что-то теплое и мягкое появилось в его сердце, но он быстро спрятал это, напуская на лицо маску еще большего отчуждения. — Нет. И такой ритуал начал повторяться ежедневно. Мо Жань приносил кофе, ведомый надеждой увидеть улыбку профессора, а Чу Ваньнин все больше таял от этой заботы, непрестанно коря себя, но напиток всегда принимал. И юноша радовался все больше. Осень пролетела незаметно, принося за собой холода и снежные метели, укрывающие все дороги и дома так, что теперь все сияло от белизны, иногда слепя глаза. Чу Ваньнин стал чаще меланхолично стоять у окна на переменах и смотреть, как неспешно падают снежинки, кружащиеся в загадочном танце, направляемом ветром. Так красиво… Мо Жань же настаивал теперь на том, чтобы довезти профессора. Видеть, как он отводит взгляд, хмурится и закусывает нижнюю губу, чтобы затем отказать, было неимоверно притягательно. Юноша не сразу понял, что это смущение, но когда же осознание накрыло его, он, не задумываясь, взял Чу Ваньнина за руку и потянул за собой, чувствуя слабые попытки вырваться, предпринимаемые мужчиной. И когда Мо Жань хотел уже отступить, понимая, что ведет себя отвратительно, и повернулся, вид, открывшийся ему, заставил его на некоторое время забыть, как дышать: его прекрасный профессор стоял, опустив глаза в землю, щеки его алели, волосы неспешно колыхались от ветра, а свободная рука теребила край пальто. Мо Жань проиграл в этой битве. — Простите, я… — Слова путались, а мозг не мог сгенерировать хоть какую-то фразу способную передать то, что он хотел сказать, поэтому юноша просто открыл переднюю дверцу машины. — Присаживайтесь. Чу Ваньнин смущенно сел в машину, пристегиваясь и отворачиваясь к окну. Руки его замерзли, так как перчатки были забыты дома, а потому он мог лишь потирать их друг о друга. Парень, севший за руль, все смотрел и смотрел на профессора, не в силах оторвать взгляд. Он влюбился, сильно и бесповоротно, как любят, наверное, в сказках и песнях, передаваемых из уст в уста. Сердце его сейчас глухо билось о ребра, и это биение отдавалось по всему телу. Хотелось обнять, прижать к себе и никогда уже не отпускать. Но нельзя. Он мог себе позволить только… Юноша взял руки Чу Ваньнина в свои, мягко поглаживая их и поднося к губам, чтобы опалить горячим дыханием и хоть немного согреть. Мужчина резко повернулся, неверяще смотря на студента, широко раскрыв глаза. Руки его дрожали, но юноша списал все это на холод, а потому продолжил согревать руки профессора, не поднимая взгляда, а под конец, когда уверился в том, что теперь они теплые, легко-легко коснулся изящных длинных пальцев губами, оставляя робкий поцелуй. Чу Ваньнин быстро произнес свой адрес и вновь отвернулся. В душе его царила такая неразбериха, что он не смог сдержать вздоха. Слишком много для его старого сердца! Но Мо Жань решил, что профессор злится на него, а потому испуганно затараторил: — Я не хотел Вас обидеть или оскорбить! Простите-простите-прости… — Достаточно, — отозвался Чу Ваньнин. — Я не злюсь. — Правда? — Мужчине показалось, или за спиной у юноши и впрямь появился хвост, виляющий из стороны в сторону? — Правда. И Чу Ваньнин улыбнулся. Так искренне и ласково, что сам студент не смог скрыть своего смущения, проступившего румянцем на щеках. Он отвернулся, давя на газ и трогаясь с парковки. С тех пор произошло несколько перемен: Мо Жань стал чаще виться около профессора, игнорируя удивленные взгляды однокурсников, помогал с бумагами, если это требовалось, а еще постоянно подвозил Чу Ваньнина до дома, иногда даже оставаясь на чай и, о боже, обнимая мужчину и получая легкие похлопывания по голове. А сам профессор в такие моменты боялся принять свои чувства, вспыхивающие быстро и пламенно, становясь сильнее с каждым днем. Это невероятно пугало — преподаватель, влюбившийся в собственного ученика! Звучит просто ужасно. Если об этом узнают, его уволят. А потому каждый раз, когда студент вот так лез к нему, мужчина был вынужден терпеть и мысленно молиться, чтобы юноша не заметил его реакцию. Шли годы, и Мо Жань уже весь извелся, понимая, что его шансы равны нулю. А ведь скоро выпускной, и если он не объяснится с Чу Ваньнином сейчас, то потом это сделать будет в разы сложнее. Лучше уж получить отказ, чем жить в неведении и сладких грезах. Именно поэтому вечером в гостях у профессора юноша себе места не находил, то проливая чай, то уставившись в стенку и нахмурившись. Даже Чу Ваньнин заметил это, а потому серьезно обратился к студенту, молчащему уже несколько минут, хотя раньше поток слов так и бил из него. — Что-то случилось, А-Жань? Тебя что-то беспокоит? Парень отвлекся от своих мыслей, натянуто улыбаясь и отвечая: — Все хорошо. Просто я хотел кое-что спросить у Вас. — И что же это? — удивился мужчина. — Есть ли кто-то, кто нравится профессору? — осторожно спросил Мо Жань, старась не выдать своего волнения. — Если это, конечно, не секрет. — Секрет. А у тебя? — Чу Ваньнин не хотел говорить студенту, что именно он стал часто приходить к нему во снах, обнимая, целуя, а иногда даже… Смущение захлестнуло с головой, стоило вспомнить такие картины. — Да, у меня есть такой человек, — ответил Мо Жань, не смотря на профессора. Что-то в груди у Чу Ваньнина оборвалось. Это ведь Ши Мэй, не так ли? Они ведь очень дружны, всегда ходят вместе, едят в столовой за одним столиком, да даже приходят в институт одновременно! На лице мужчины проступило разочарование. А чего он хотел? Он слишком стар для прекрасного и солнечного Мо Жаня, не так красив, как Ши Мэй, а характер его вообще не сахар. Так с чего он взял, что его чувства могут быть взаимны? — Профессор, — тихо окликнул его юноша, видя мимолетную грусть на его лице. — Что Вас так огорчило? — Ничего, — ответ прозвучал очень жестко. — Ты в этом не виноват. И уже поздно. Тебе пора домой. С каждым словом сердце обоих начинало болеть все больше. — Ваньнин, — не выдержал, наконец, Мо Жань, чувствуя тяжесть в груди. — Я скоро выпускаюсь, у нас больше не будет возможности проводить время вот так! И ты меня прогоняешь? — Ты… — Чу Ваньнин замолчал, отходя к окну и смотря на улицу. — Ты ничего не понимаешь. — Не понимаю? — Голос стал каким-то хриплым. — Да, это так. Но я понимаю лишь то, что хочу быть с тобой, ни с кем другим! И если ты вот так прогонишь меня, я больше никогда… Мужчина резко обернулся, широко раскрыв глаза, как и в тот вечер, когда Мо Жань впервые подвез его до дома. Юноша подошел ближе, беря холодные руки Чу Ваньнина в свои и прижимая их к своей груди так, чтобы профессор почувствовал бешено колотящееся сердце, готовое выпрыгнуть из груди. — Ваньнин, прошу, если ты ничего не испытываешь ко мне, просто скажи, и я больше никогда не потревожу тебя, — глухо попросил Мо Жань, подходя еще ближе. — Пожалуйста. Чу Ваньнин не мог отвести взгляда от парня, стоял, не решаясь что-либо сказать, а потом быстро привстал на носочки, легко целуя и краснея при этом. К черту правила и запреты. Увольнение он как-нибудь переживет. Если оно будет, конечно. Мо Жань с тысячами бабочек в животе притянул к себе мужчину за тонкую талию, обнимая и отстраняясь от его губ только затем, чтобы покрыть поцелуями все его лицо, а затем и руки. — Я так люблю тебя, — шептал он между поцелуями. — Люблю каждое твое движение, каждый взгляд, каждое касание. Люблю твои нежные руки, которые я хочу согревать всю свою жизнь, держа в своих. Ты сводишь меня с ума. И Чу Ваньнин, как неопытный подросток, верил каждому слову, не способный перестать глупо улыбаться. После того дня Мо Жань начал целовать своего профессора при любой возможности, а его руки, холодные и бледные, часто подносил к губам, чтобы опалить вновь дыханием и подарить тепло, ощущающееся даже спустя несколько часов. И ничто не могло помешать им двоим быть счастливыми.