Тишина

С усталым вздохом Варус валится спиной в постель. Ворочается, стягивает ленту с волос, шарф, всё прочь. Вздыхает снова. Он долго пялится в потолок, прежде чем пошевелиться. В последнее время всё валится из рук. Не буквально, конечно же: хватка лучника всё такая же крепкая, не позволяют дрожи умелые руки. Вот только… Он стал очень нервным. Беспокойным. Был таковым и до этого, конечно. Конечно… Руки рассеянно ведут по животу, самые кончики пальцев щекочут горячую кожу. Прикосновения отдаются дрожью где-то под хребтом, тянет так, напрягается пресс. Варус опускает взгляд, щурит чадящие светом белёсые глаза. Интересно как. Даркин гладит себя ещё, блуждают пальцы, обводят жёсткие изгибы мышц. По конечностям ручейками растекается мелкая дрожь. Ха, так вот, в чём дело. Это было так странно. Варус и не помнил, когда в последний раз ощущал подобные прикосновения. Лёгкие, почти невесомые. Не несущие и крупицы боли. Ласка. Ласка, значит. Даркин замирает, закрывает глаза. Едва ли не в голос смеётся. Бездна, какие же эти смертные ничтожные! Даже их тела, эти жалкие потребности — и так мутят разум. Впрочем… Прикосновение становится увереннее. Варус не открывает глаз, поднимается выше ладонями. Изучает. Пальцы гладят бусинки сосков, острые ключицы, шею. Не то. Приятно, но… не то. Лучник хмурится, вздыхает резко. Поднимает руку. Рассматривает задумчиво, как из-под тонких разломов брони тянется тёмный тяж. Щупальце порчи, его магия и личное проклятие. Мягко, будто змейка, оплетает пальцы, скользит, совсем тонкое и маленькое. Он чувствует его. Будто собственная кожа, палец о палец. Но всё же… иначе, будто онемевшая, и не его вовсе часть. Шальная мысль простреливает разум. Варус предпочитает ей не противиться. «Ты же не собираешься…» — А вам какая разница? — насмехается он, расслабляется, вытягивает руки над головой. Закрывает глаза, позволяя одному щупальцу сжать запястья. Стыда в нём нет. Это тело принадлежит ему. Он волен распоряжаться им так, как посчитает нужным. А смертные — пыль на ветру. Ещё один тяж порчи обвивает шею жгутом. Нетуго, но ощутимо, дышать становится немного тяжелее. Лицо палит краска. Приоткрытых губ касается бархатистый, чуть влажный кончик. Поцелуй? Ха, когда-то он любил это. И сейчас закрывает глаза, подаётся навстречу, мягко выгибаясь. Будто язык, кончик неторопливо ласкает иссушенные губы, ныряет глубже, совсем немного, щекочет дёсны. Странное, непривычное чувство. Приятно. Хочется ещё. Хочется приласкать языком, ощупать, ощутить ярче и полнее… Что Варус и делает. Берёт в рот, обхватывает губами, посасывает. Торопиться некуда. Порча на вкус… странная. Мягкая, горячая, совсем материальная, хотя в бою — дым и пламень, стремительная и жгучая. Лучник усмехается, кусает — слабая боль дразнит нервы. Неплохо, определённо… Ещё несколько жгутов тянутся по телу змеями. Обвивают плечи, грудь, подминают соски — это почти больно, лучник гнётся в спине, шипит тихо. Влажные кончики касаются мягче. Оплетают бусинки плоти, тянут, несильно сжимая. Ощущение острое, срывается резко дыхание, поджимает пальцы на ногах. Варус хмыкает: наново изучать самого себя весьма занятно. Слишком долго он пробыл в беспамятстве и темноте колодца. Так недолго и увлечься. …не то, чтобы его это сильно волновало. Горячий бархат оплетает бёдра, сжимает. Лучник ухмыляется, прихватывает зубами игривый кончик во рту, ёрзает. Знакомый жар растекается под кожей, щекочет, так приятно. Трепещут сомкнутые серебряные ресницы, мнут пальцы сковавший запястья сгусток порчи. Она так просачивается… Восхитительно. Почему вот так мять что-то ладонями так приятно? Впрочем, какая в Бездну разница. От этого хорошо, настолько, что внизу живота уже кипит. Коснуться… Ха, конечно же — щупальце уже накрывает пах жаркой волной, сжимает так, что из горла рвётся тонкий звук, всё тело гнёт, а бёдра пробивают мелкие судороги. — Ну же… — срывается горячечный шёпот, шипение, Варус кусает губы, сжимается весь. Корка порчи, служащая этакой бронёй, постепенно отступает, обнажая пах. Воздух прорезает тихое надломленное «ах» — щупальце сжимает под головкой кольцом, дёргается член. — Ч-чёрт… Даркин напряжённо жмурится, дрожат блестящие от слюны припухшие губы. Срывается жаром дыхание, медленно, степенно. Горячий бархатистый щуп сжимает плотнее, толкается, вниз-вверх с силой. Ровно так, что в голове пустеет, а колени сами собой разъезжаются. Твёрдый кончик, точно умелый язык, продавливает вспухшие на стволе венки, вверх-вниз, оттягивает крайнюю плоть, дразнит-дразнит, Бездна, как же это хорошо. Змеёй обвивается ещё одно щупальце, размашисто мажет по головке, «слизывая» пошлые капельки предсемени. Хватка на шее крепчает, лицо почти горит, свет сочится из-под зажмуренных век. Дышать трудно, этого совсем не хочется — только отдаться удовольствию, расслабиться, раствориться. С резким вздохом Варус дёргается, кончает себе на живот, обмякает, пока горячие бархатистые щупы магии гладят взмокшее напряжённое тело, нежат чувствительный сейчас член, сцеживая последние капли. Это почти больно, мучительно, сладко… Лучник раскрывает рот, откидывает голову, выпутывает руку из плена щупалец. Гладит себя по животу, размазывая тёплые вязкие капли. Воздух густеет, в ноздри забивается характерный запах — не то, чтобы так уж приятно, но… правильно. И от этой правильности так хорошо. Варус открывает глаза, смотрит вниз, где светящиеся пальцы размазывают белёсые потёки по гладкой бледно-лиловой коже. Непривычно видеть себя таким. Но не сказать, что ему не нравится. Даркин поднимает руку, рассматривает с интересом, как между пальцев стекает сперма. Мажет ею по губам, слизывает неторопливо. Ха, а на вкус она почти такая же, как тысячелетия назад. Странно так, но хочется ещё: пальцы в рот, обсосать, облизать вокруг, о да… «Ты отвратителен», — шипит в голове один из смертных, но Варусу плевать, он лишь задумчиво покусывает коготь, разморённый оргазмом. Хочет ли он ещё? Чего-то… большего? Щупальце с шеи скользит вдоль позвоночника, приподнимает, давит на поясницу и копчик, заставляя прогнуться. О, да. Определённо хочет. Ему всё ещё лениво и хорошо, но щупальца не желают останавливаться, потакая воле даркина. Гладят узкие бёдра, снимают эту корку порчи, дразнят нежную, слишком нежную кожу на внутренней стороне. Ещё несколько мнут ягодицы, разводят так, что почти больно. И прямо туда, где раскрыто донельзя, плашмя толкается щупальце. Пока давит, дразнит, тело скользит по простыни от такой силы, а по нутру прокатывается волна жара. Удушливо, сладко, так и закрутило в животе узлами, а по хребту, прямо внутри — будто горячие масляные капли. Медленно, стекает, палит, собирается внизу живота, где уже наново твердеет член. Варус едва не скулит, пока сильный щуп мнёт анус, расслабляя. От порчи становится влажно, эта восхитительная бархатистость отчего-то ощущается только острее, лучник закрывает глаза, дышит шумно, гладит себя по животу. Горящий похотью, но расслабленный, терпеливый, сдержанный. Кончик проникает внутрь мягко и неторопливо, мажет чем-то влажным и скользким. Варус не разбирался, что это за смазка у его магии такая, и разбираться совершенно не желал. Зачем, если и без того удобно? Щупальце грубовато протолкнулось глубже, даркин дёрнулся, ахнул отрывисто. Щупы плотнее обвивают расслабленное тело, мнут, ласкают, бока, бёдра, необычайно чувствительные соски — разве мужчины должны так реагировать на подобные прикосновения? Хотя, какая в Бездну разница. Приятно, очень. И нечего тут думать. Щупальце медленно вьётся внутри, толкается, с каждым разом всё глубже. Мышцы слабо жжёт от растяжения, но даже в этой дразнящей боли было что-то особенное. Горячо, сладко. А когда кончик с силой толкается в простату — ещё и остро до невозможности, Варуса аж передёргивает всего, дёргается оставленный без внимания член, срывается дыхание шипением сквозь зубы. Ещё толчок, плавный, сильный, вновь натягиваются мышцы: щупальце постепенно становится только толще, так давит, что под пальцами, в самом низу живота, вспухает твёрдый бугор. От осознания, насколько глубоко в него проникает эта треклятая не-плоть, как толкается прямо в ладонь, пронзая насквозь — по нервам скачут жаркие искры, всё тело немеет… С глубоким гортанным «ох» даркин закатывает глаза, подаётся бёдрами, искусывая губы в кровь. «Варус…» — осторожно зовёт голос, и ещё раз. Лучник старается это игнорировать, старается сконцентрироваться на этом тягучем ощущении заполненности, от которого дыхание срывается короткими очередями, а в ногах так слабеет, сами собой колени разъезжаются, только щупальца и держат, так сжимают, так давят узкие бёдра и мнут зад. «Варус… Ну пожалуйста…» Это походит на плач. И Бездна, игнорировать голос в собственной подкорке как-то не получается. — Ну что вам? — рычит Варус злобно, дёргает бёдрами, пытаясь ухватить ещё немного этого жёсткого, неестественного, такого сладкого удовольствия. «Можно нам… тоже?» Даркин замирает, даже щупальца прекращают своё мерное движение. Секунда, две. Он глубоко вздыхает. Смеётся: громко, заливисто, зло донельзя. — Маленькие смертные желают забыться в дурных наслаждениях презренной плоти? — кривит Варус губы, клацают клыки. — И это я тут отвратителен? Интересно. Души где-то там, в глубинах бессмертного разума, сжимаются: яда в тоне и речах даркина хватит на геноцид небольшой страны. Но Варус всё же ослабляет контроль, позволяет двум смертным урвать крупицы этих ощущений. Тело будто онемело, ослабело, туже сомкнулись путы щупалец. Смертные даже не пытаются заставить даркина двигаться иначе, и это их, пожалуй, спасло от его гнева. Он только готовился шарахнуть наглецов за излишнюю вольность… Щупальце вновь толкнулось в разгорячённое нутро, и злиться как-то перехотелось. Бесстыдный гортанный стон, дрожь в бёдрах, такое восхитительное горячее давление, о да, к такому можно и привыкнуть. Щупальце так давит на простату, так толкается в самую ладонь, сквозь плоть и кожу, ещё раз, и ещё. Варус слышит отголоски чужих стонов, ощущает, как бьются ошеломлённые души: похоже, ни Кай, ни Валмар никогда не испытывали подобного. Что же, можно и дать им вкусить чего-то по-настоящему великолепного. Это была даже не щедрость, не милосердие: будет чем заткнуть этих двоих в следующий раз. Смертные очень… назойливы. Особенно когда это касается обычных его, Варуса, занятий. Убийств презренных тварей, например. Лучник сейчас чувствовал себя одним из тех шуримских укротителей драконов. Изучал. Приручал. Он истязал своё тело удовольствием, бессильно изгибался в хватке бархатных щупалец, самозабвенно захлёбывался стонами и наслаждением. Кончил вновь, к члену даже не прикоснувшись. И в этом долгом, обжигающем, опустошающем оргазме в истерзанном разуме Вознёсшегося билась единственная мысль, жёсткая констатация, приговор: «Вы, смертные, растворитесь в моей воле».