Да не оставит надежда

Полицмейстер Трегубов вышел из кабинета как раз в тот момент, когда начальник сыска появился в управлении: — Яков Платоныч, Вы у доктора были? Есть от него какие-нибудь новости? — Есть. Неожиданные новости… и добавляющие нам работы. — Слушаю Вас. — Доктор Милц пришел к выводу, что когда Смирнова ударили клинком, он умер не сразу, а спустя какое-то время, возможно, несколько часов. Нанести ранение ему могли не только в гостинице, но и до того, как он в нее добрался, — доложил Штольман начальнику Затонской полиции. — Это что же получается, место смерти одно, а место убийства другое? — Совершенно верно. — Какой, однако, поворот! И Вы определили, где на него напали? — Пока нет, но работаем. Я ранее дал задание околоточным надзирателям опросить нижние чины, дворников и извозчиков насчет того, видел ли кто убитого, и проверить, не появились ли внезапно деньги у кого-то из шантрапы. — И сколько подозреваемых задержано по этому делу? — спросил полицмейстер дежурного. — Двое. — Уж вечер близится, а всего двое?! И это после того, как почти весь город прочесали?! — Не весь, Ваше Высокоблагородие, только часть пока. Может, кого еще доставят. — А кто эти двое? — Стенька Разин да Соловей Разбойник. — Что, в книги учета задержанных они у тебя так и записаны?! — продолжил разоряться Трегубов. — Нет, Степан Разин и Родион Соловьев. — Яков Платонович, немедленно допросить обоих! Немедленно!! — Сейчас же этим займусь. — И сразу, сразу после этого ко мне с докладом! — Антон Андреевич, сейчас будем допрашивать подозреваемых, — сообщил Штольман Коробейникову, стоявшему у открытой двери кабинета с целью узнать причину, по которой разразился гневом Трегубов. — Вы слышали, что Смирнова ранили, возможно, за несколько часов до его смерти, и это могло произойти, где угодно? — Слышал. Значит, нам нужно искать место, где это случилось? — Да. У Вас есть что-нибудь важное, о чем Вы бы хотели доложить прямо сейчас? — Яков Платонович поставил трость в подставку вешалки и занял свой стол — К сожалению, ничего. Смирнова никто не опознал ни на пристани, ни на железнодорожном вокзале. На пристани уверены, что такого пассажира вчера не было. А на вокзале, наоборот, ни в чем не уверены. С поезда, который следовал из Москвы в Петербург, сошло небывалое для Затонска количество пассажиров, на перроне чуть ли не толпа была. Там кроме других пассажиров были два больших семейства, они с каких-то торжеств из Москвы прибыли, одно, вроде, со свадьбы, другое с крестин. Так вот они, видно, не наговорились в поезде и стояли на перроне, судачили, поскольку с вокзала им надо было ехать в разные места от Затонска. А дети их бегали по перрону туда-обратно. Им дежурный по станции не раз замечания делал. А начальник вокзала был занят, к нему обратился Его Сиятельство князь Ливен, который, как он выразился, не кто-нибудь, а заместитель начальника охраны самого Императора, чтоб ему место в поезде изыскали, так как ему нужно было срочно ехать в Петербург по государственной надобности. Вот начальник вокзала этим и занимался, Его Сиятельство от него вышел прямо перед самым отправлением поезда. Дежурный ввел мужчину лет тридцати, посадил на стул перед начальником сыска и, передав ему документы, удалился. — Степан Разин, работаешь на складах на Амбарной то у одного, то у другого? — начал допрос Штольман, глядя на лист. — Он самый, — кивнул Стенька. — Околоточный в рапорте пишет, что ты всем своим дружкам в трактире поставил. Да еще при тебе нашли двадцать семь рублей. При твоих-то непостоянных заработках — это приличная сумма. — И что? На свои гулял, не на чужие. — Где деньги взял, шельма? — сурово спросил Антон Андреевич. — На улице подобрал. — Это что же у нас в Затонске улицы деньгами усыпаны? Что-то я за все время больше медяка никогда не находил, — не выдержал Коробейников. — Ну не свезло, стало быть, Вам, господин полицейский. — А тебе, значит, свезло? — А мне свезло. Тимоха, сосед с нашей улицы денег дал. Три червонца. — С чего это он так раскошелился? — С бабой моей Фроськой шуры-муры крутил. Застал я их вместе, ну и вышвырнул его. А он на следующий день заявился, деньги мне за Фроську предлагал, чтоб я это, стал быть, ее к нему отпустил. — И ты, получается, продал ему свою подругу. — Еще чего! Фроська моя, хоть и хвостом крутит! Разъярил меня Тимоха, понятное дело. Поучил я его маленько. Ну а после деньги подобрал, что он уронил. У него самого спросите. — И как зовут твоего любвеобильного соседа? — задал вопрос Штольман. — Тимоха Махнев. — Яков Платоныч, Тимофей Махнев — это же тот, которого в Слободке без сознания нашли, с ножевым. — Да чего бы ему без сознания-то валяться, не девица чай, я ж его попугал только, шутя, легонько порезал, чтоб он от моего дома подальше держался, — проговорился Разин. — Легонько, говоришь? Да если б его не нашли, он был бы очень далеко от твоего дома — на том свете. А ты вскоре тоже далеко от дома окажешься — на каторге, — пообещал Коробейников. — Дежурный! — Штольман выглянул в коридор. — Препроводите задержанного в камеру и сразу же приведите второго! — Вот же, в какое дерьмо вляпался из-за бабы, говорят же, что все беды из-за баб, — через зубы процедил Стенька, когда полицейский подтолкнул его, чтоб он поторапливался. — Ну что ж, Антон Андреич, одно преступление мы раскрыли, можно сказать, не сходя со стула. — Да, редко бывает, что так везет… А Махнев не признался, кто его ранил, чтоб не выяснилось, по какой причине это случилось — что зазнобу у ее мужика купить хотел. Мол, не знаю ничего, никого не видел. — Ну теперь, похоже, у него будет возможность сойтись с той Фроськой, Разин-то долго будет отсутствовать. Яков Платонович открыл папку, где кроме рапорта лежали несколько банкнот и нож, на котором была темная полоса — Соловьев вытер лезвие ножа, прежде чем засунуть его за голенище сапога. Если это и была кровь, то не Смирнова, того ранили не ножом, а стилетом. Но, возможно, и Соловьев ранил или даже убил кого-то при ограблении. Не зря же при задержании он оказал сопротивление и пытался бежать. Штольман стал перекладывать деньги, одна трехрублевая банкнота была порвана и заклеена полоской бумаги. Он взял лупу и вчитался в буквы на ней. Сверху более крупными буквами было напечатано «…ТА ЗАКРЫТА», а под сплошной линией ниже «…ель С. Петровский». Не прямая улика, косвенная, но лучше, чем ничего. Бывает, что и такая мелочь помогает зацепиться за что-то более существенное. — Вот взгляните, Антон Андреич, это — связь с Москвой. — Связь с Москвой? Какая же? — Это вырезано из газеты «Московские ведомости», редактор-издатель которой — Сергей Петровский. — И как Вы это углядели? — Я обязан был это углядеть, чтоб хоть каким-то образом связать то, что нашли у Родиона Соловьева, с убитым из Москвы. Дежурный ввел Соловьева в кабинет, не сняв с него наручники, толкнул на стул перед Штольманом и встал у двери. Родиону Соловьеву как нельзя лучше подходила кличка Соловей Разбойник. Шрам на левой руке, шрам на сбоку на подбородке, дыра от отсутствующей пары верхних зубов спереди, через которую он цыкал слюной, чуть раскосые темные наглые глаза. — Посмотрел я твой послужной список — кража, избиения, угрозы, вымогательство и увидел, что отделывался ты каждый раз, как говорят, легким испугом. А ведь по тебе давно плачут палестины забугорные. И не далее как вчера ты сам себе туда билет выписал за казенный счет, — подытожил начальник сыска. — С чего это? — С того, что за сопротивление полиции и за грабеж — дорога длинная в места холодные. — Фараоны сами на меня напали. А грабеж на меня повесить хотите. — У нас труп, на котором кошелька нет, зато рана в боку. А у тебя был нож со следами крови и сорок два рубля сомнительного происхождения, — показал Штольман на улики на своем столе. — В такие совпадения я не верю. — Ножом куре башку оттяпал и продал в кабак на суп, вот и деньги. — Надо ж, куру аж за сорок с лишком целковых продал, видно, она у тебя размером с динозавра была, — съерничал Коробейников. — С кого? — Ящера огромного, как слона, про таких в газете «Московские ведомости» пишут, которой ты рваные купюры склеиваешь. — Ниче про газету не знаю. — А про бумажник с паспортом? — Чей? — Ну не твой же! Убитого. — Не понимаю, о чем толкуете. Ни при делах я. — Ты не при делах, а деньги, что у тебя изъяли, при делах, — снова вступил в разговор Яков Платонович. — Так нашел я их. — Антон Андреич, Вы не слышали, чтоб в Затонске казенный обоз с деньгами перевернулся, и мостовая была деньгами устлана? А то уже второму сегодня крупно повезло — деньги прямо под ногами лежали. — Не слышал. — Вот и я не слышал. И бредни сегодня больше слушать не собираюсь. В камеру его! Пусть посидит, про дела свои скорбные подумает, завтра им снова займемся. Не успела закрыться дверь за дежурным, выволакивавшим Соловьева, как в кабинет заглянул околоточный Ульяшин: — Яков Платонович, прощения просим-с, свидетель, похоже, объявился! Городовой нашел дворника, который сказывал, что вчерась днем видел барина похожего. Заводить? — Заводи. И меня подожди в участке. Ульяшин кивнул и чуть подтолкнул бородатого мужика в белом фартуке до пола поверх одежды, державшего в руках картуз. — Представься и рассказывай. — Аким Мухин, дворник я, значится, при библиотеке, из солдат. Городовой спрошал про барина в темно-коричневом костюме, с саквояжем и тростью. Был вчерась такой после обеду, на скамье сидел. Лица я не видал, он свою шляпу коричневую на лоб надвинул, отдыхал вроде как на скамейке. — Когда пришел? — Не видал. Я полки в чулане протирал, как велено было, вышел апосля на улицу, он и сидел. — Долго сидел? — Долгонько. Разморило, видать, на жаре-то. — К нему кто-то подходил? — Чтоб прямо к нему подходили, не видал. Мимо проходили, было такое, один пару раз — то туды пройдется, то сюды. — Опиши его. — Подозрительный такой — рожа мерзкая, шрам на подбородке, глазами так и зыркает. Штольман и Коробейников переглянулись — похоже, это был Соловей Разбойник. — Что ж ты городового не позвал или в свисток не засвистел, коли он подозрительным выглядел? — Так он ничего ж не делал, прошелся токо туды-сюды. — Одет как был? — задал очередной вопрос Яков Платонович. — Пинжак темного цвету, картуз, сапоги, один с носка вытертый али вымазан чем. — Опознать его сможешь? — Смогу, Ваше Благородие, кто ж такую рожу забудет. — А куда потом пошли тот подозрительный и барин в костюме, видел? — Не видал. Я апосля двор подметал, а как закончил, скамейка уж пустая была, и тот, что с бандитской рожей, больше не шлялся. Я убрал там малость, а апосля сморило меня чегой-то, в дворницкой закимарил. — Посреди дня на грудь принял? — нахмурился Штольман. — Как можно-с, Ваше Благородие? Я вчерась токо воду, квас да лимонад пил. — Хорошо дворники живут, Яков Платоныч, лимонадом пробавляются, — вставил свою ремарку Антон Андреевич. — Лимонад где взял? — Так возле скамьи той, где барин прежде сидел, бутылка стояла. В ней малость и было, вот я и допил. Гадость несусветная оказалась. Следователь тут же насторожился — бутылка, вполне возможно, была той, в которой Смирнов растворил лекарство, поэтому вкус лимонада и был отвратительным, а дворнику захотелось спать. — Бутылку не выкинул? — Она ж денег стоит, в дворницкой у меня. — А больше ничего не находил поблизости? — Находил, к вечеру. Платок носовой с пятнами, он за скамьей валялся. — Так что же ты про это сразу не сказал? Клещами из тебя тянуть что ли? Тебе же говорили, что человека ранили! — возмутился Коробейников. — Так, Ваше Благородие, на той скамье сидел молодой папаша с сынком, у мальчишки кровь носом шла, родитель ему свой платок и дал. Я и подумал, что мальчишка его али обронил, али выкинул. — Но сам ты его не выкинул? — уточнил Яков Платонович. — Не-а, тож в дворницкой. Я ведь все годное собираю, что для себя, что старьевщику отдаю, все лишняя копеечка. — А когда мужчина с мальчиком были? — Так, как я из дворницкой возвернулся, когда соснул. — Они в библиотеку заходили? Или просто сели скамью? — Не ведаю, заходили али нет, на скамейке посидели, потом ушли. — А когда ты барина на скамье видел, в то время в библиотеку заходил кто-нибудь? — Никто. Лето ж, да и жарко, мало читателей было. С утреца, когда попрохладней было, барышня одна была, барыня с барином в годах. Когда учеба, к нам больше приходят — из гимназий ученики и преподаватели, из ремесленного училища… — Что-нибудь еще можешь добавить? Дворник помотал головой. — Пойдем тогда. Штольман попросил дежурного открыть окошко камеры, где сидел Соловьев, и спросил Мухина, тот ли это мужчина, который прохаживался возле библиотеки. — Он самый, — подтвердил дворник, глянув на подозреваемого. Штольман распорядился, чтоб у дворника дома забрали бутылку и носовой платок и доставили их и нож, изъятый у Соловьева, доктору Милцу на экспертизу. Сам он намеревался провести обыск у Соловьева, о чем сообщил полицмейстеру, который был в нетерпении получить новости по делу об убийстве москвича. К Соловьеву Яков Платонович поехал с Ульяшиным и городовым, оставив Коробейникова в управлении на тот случай, если появятся другие свидетели. В комнате, где обитал Родион Соловьев, Штольман с Ульяшиным осмотрели все, что было перед глазами — кровать, тумбу, комод, нехитрые пожитки подозреваемого. — Ничего, кажись, — вздохнул околоточный. — Может, где в другом месте изверг добычу прячет? — Ищите и обрящете, — подбодрил Яков Платонович Ульяшина. — Ищи, голубчик, еще стены с полом остались. Ульяшин вспомнил, что как-то нашел схрон под половицей, и, спросив у начальника сыска разрешения, взял его трость и стал простукивать ей облезлые деревянные доски. Одна отозвалась другим звуком, и под ней околоточный нашел завернутый в тряпицу паспорт на имя Михаила Смирнова из Москвы: — Яков Платоныч, припрятал Соловей Разбойник документик, не скинул. Теперь уж точно не отбрешется, что не грабил убитого. — Жадность фраера сгубила, по-другому и не скажешь — паспорт-то денег стоит и немалых. Толкнуть его хотел через своих дружков из преступного мира, да, видно, не успел, загулял на лихие деньги. В тайнике ничего больше нет? Бумажника или еще чего? — Нет, я все там прошарил, только паспорт. — Выкинул, значит, кошелек, скорее всего, недалеко от библиотеки. Надо озаботить его поисками городовых и дворников в той части города. — Будет сделано! Сей момент этим займусь! — откозырял околоточный. Возвращаясь в участок, Штольман отправил новую телеграмму в Департамент полиции Москвы, где указал номер документа, адрес проживания и другие сведения о Смирнове. Он надеялся, что теперь в Москве зашевелятся побыстрее, и ответ придет если не в тот же день, то на следующий. Увидев своего начальника в, как ему показалось, приподнятом настроении, Антон Андреевич вышел из-за стола: — Осмелюсь предположить, Яков Платонович, что Вы вернулись не с пустыми руками. — Не с пустыми. Вот, — Штольман достал из внутреннего кармана пиджака паспорт. — Значит, ограбил-таки Соловей Разбойник Смирнова. Деньгам еще можно было как-то найти оправдание, мол, в карты выиграл у приезжего, а с паспортом уже не отвертится. — Ограбить-то ограбил, в этом сейчас и сомнения нет. Но меня волнует куда более важный вопрос — кто Смирнова не ограбил, а убил. — Так это не он? — удивился Коробейников. — Антон Андреич, Вы помните, что сказал доктор Милц? Чем его убили? — Чем-то с тонким лезвием. — А у ножа Соловьева разве тонкое лезвие? — Нет, — покачал головой помощник начальника сыска, — у него обычный нож. — То-то и оно. — Зачем же его убивать, если не грабить? — Мотивы для убийства могут быть самые разные. И нам не удастся построить никаких версий, пока мы не узнаем об убитом. Поэтому нам нужно ждать ответа из Москвы. Но в любом случае завтра с утра нужно будет зайти в библиотеку, выяснить, кто был там после обеда в день убийства Смирнова. Возможно, библиотекарь или читатели видели самого Михаила Смирнова или кого-то другого поблизости. Также надо обойти лавки около библиотеки, найти ту, где он покупал лимонад. Доктор Милц определил, что Смирнов принимал порошок, думаю, он растворил его в той бутылке, что подобрал дворник. Может, Смирнов выпил лекарство, когда у него разболелась голова, потом его стало клонить в сон, тогда ему и воткнули стилет в бок. А, может, его ранили ранее, и он решил облегчить боль хотя бы порошком, растворенным в бутылке с лимонадом. Нужно узнать, как Смирнов выглядел в лавке, что говорил. С утра встречаемся в управлении. Я до этого зайду к доктору Милцу, узнаю результаты экспертиз и заберу бутылку. А сейчас идите домой, Антон Андреевич, я тоже пойду. Перед уходом со службы Штольман отрапортовал Трегубову о том, что у Соловьева нашли паспорт Смирнова, и теперь его можно будет привлечь за грабеж. С убийством дело сложнее, дальнейший ход расследования во многом будет зависеть от того, какие известия о Смирнове придут из Москвы.